У Лапидуса всегда было обостренное восприятие запахов. Пота, парфюма, дезодорантов, перегара, чужого человеческого тела. Красок, эмалей, растворителей и разбавителей. Газа, бензина, керосина и ацетона. Дождя, земли, воды. Дерьма, в конце концов. Дерьма и мочи. Поэтому больше всего Лапидус ненавидел общественные туалеты, которые — как их не пытались отмыть — все равно пахли. Поэтому если Лапидусу на улице вдруг очень хотелось помочиться, то он искал какой–нибудь закуток, где мог сделать это спокойно и без насилия над своим обонянием.

Мужчина перевернул газетную страницу. Лапидус задумался над тем, чем от мужчины пахнет и вдруг понял, что ничем. Мужчина в рубашке с короткими рукавами и в черных очках сидел рядом с ним и читал газету, но от мужчины ничем не пахло, а такого быть не могло. Ведь пахло всегда и от всех.

Лапидус обернулся и посмотрел вглубь троллейбуса. Народа в нем стало меньше, троллейбус подходил к центру, минутная стрелка на часах — к двадцати минутам девятого. Ближе к задней площадке Лапидус увидел еще одного мужчину в рубашке с короткими рукавами и в черных очках, который сидел в ряду напротив и тоже читал газету. Мужчина был похож на соседа Лапидуса как близнец.

Лапидус заерзал на своем сиденье, а потом решительно привстал и выжидательно посмотрел на соседа. Сосед даже не взглянул на него, а просто отодвинулся и дал возможность Лапидусу встать и выйти.

Лапидус встал и начал протискиваться к тому месту, где сидел второй мужчина в рубашке с короткими рукавами и в темных очках. В троллейбусе было посвободнее, но еще не так свободно, чтобы Лапидус мог сделать это без труда, Лапидусу проходилось протискиваться и извиняться.

Тут троллейбус вдруг резко затормозил и Лапидуса прижало к спине какой–то дамы, стоявшей в проходе. Дама возмущенно заорала и стукнула Лапидуса локтем в живот. Лапидус, успев уловить носом сладковатый и одновременно приторный запах дамы, отлетел к очередному окну. Троллейбус двинулся дальше, Лапидус открыл глаза и посмотрел на волю.

За окном был длинный зеленый забор, за забором что–то строили. Возле забора шла узкая полоска тротуара, но сейчас она была пуста. И через весь забор шла яркая синяя надпись, сделанная, скорее всего, масляной краской: «INDILETO».

Лапидус смотрел на эту надпись и пытался понять, что она значит. «INDILETO» в одно слово, «индилето», какое–то «лето» с приставкой «инди», но почему надпись на английском языке? Точнее, английскими буквами, еще точнее — латинскими. А слова такого нет, вернее, не должно быть, но оно написано на зеленом заборе синей краской, вот так: «INDILETO».

«INDILETO» было написано на заборе, но что это такое — Лапидус не знал. Минутная стрелка остановилась на двадцати пяти минутах девятого. Лапидус обернулся и увидел, что мужчина в темных очках и в рубашке с короткими рукавами, мужчина номер один, потому что точно такой же мужчина номер два все еще сидел на том самом месте, на котором и сидел до того момента, когда троллейбус вдруг резко затормозил и Лапидуса прижало к спине возмущенно заоравшей дамочки, тоже встал со своего места и сейчас находился за спиной у Лапидуса.

Он находился за спиной у Лапидуса и смотрел Лапидусу в спину.

И по спине Лапидуса поползли мурашки, которые Лапидус попытался стряхнуть, но мурашки не стряхивались.

Мужчина пристально смотрел сквозь очки Лапидусу в спину и мурашки множились, как микробы в рекламных роликах про кариез или про мыло.