Ричард поднял на нее глаза. Он считал, что об этом никто не знает.

— Я не ненавижу его.

— А я ненавижу. А ты просто думаешь, что его романы — дерьмо. Ты это собираешься написать?

— По правде говоря, не знаю, как я мог бы это сделать. Все подумают, что это из зависти.

— А что слышно от Гэл?

— Ничего нового.

— …Нам надо поговорить.

— Я знаю.

— И не откладывая надолго. — Овальное лицо Джины низко склонилось над миской с кашей. Она из провинции, а там все хорошо: мешки с пшеницей, светло-золотистый яблочный сидр. — Как нам быть на Рождество? Надеюсь, Лизетта сможет помочь. И это должно быть немного дешевле, ведь ей не надо будет прогуливать школу. Тебе нужно отдохнуть.

— Ну, отдохнуть — не совсем то слово. Я собираюсь работать.

— Но все же ты сможешь сменить обстановку, — сказала Джина. — А это и есть отдых.

Один парень на свой сорок первый день рождения купил себе спортивный автомобиль и, сидя за баранкой, с ревом преодолел кризис среднего возраста.

Другой после смерти матери занялся разведением роз.

Кто-то, после того как его брак развалился, отправился путешествовать: сначала — в Израиль, а потом — в Африку.

Все они страдали. Страдания эти были посланниками смерти.

Некто, кого мучили механические шумы в ухе, прикрепил к ботинку зеркальце и подолгу стоял в местах, где толпились женщины.

А другой, зачесывавший себе волосы наверх от правого уха, вообще отрекся от любви женщин и стал искать любви мужчин.

Еще один (он еще мог различать проезжающие мимо автобусы) начал отвечать на предложения, которые оставляют на карточках в телефонных будках на углу.

Все они сравнивали то, что с ними было, с тем, что будет.

Один стал воздерживаться от употребления мяса, рыбы, яиц и плодов, пока они сами не упадут на землю.

А другой растолстел, и ему стали сниться сны о том, что он не лезет ни в одну дверь.

Еще один купил электрическую соковыжималку и стал бояться электричества.

И все они видели то, что осталось позади. Если бы они заглянули в будущее, то смогли бы увидеть и то, что лежит впереди. Но они решили не смотреть. И все же в три часа ночи что-то будит их, шипя, словно магниевая вспышка старого фотоаппарата, и они пересматривают свою жизнь, выискивая в ней крупицу информации.

— Так что же, в конце концов, означает «назвать шефом»?

— Ну, если вы назвали его шефом. Короче, вы его оскорбили.

— А что такого обидного в слове «шеф»? Таксисты частенько говорят пассажирам «шеф». Не вижу ничего обидного.

— Я его спрашивал. Он не помнит. Единственное, что он знает, что если тебя назвали шефом, то это нехорошо.

— Да с какой стати мне было называть его шефом? Зачем мне это надо? С чего бы это я вдруг стал называть его шефом?

— Ваша правда. Но такие уж они, наши цветные братья.

— Я так понимаю, я получил свой фингал бесплатно.

— У-гу, — сказал Стив Кузенс, не проявляя особых признаков веселости. — Точно. Это за счет заведения.

— Что ж, может быть, пора поговорить о деньгах.

История с подбитым глазом не обескуражила Ричарда.

Отнюдь. У него было такое чувство, будто он совершил путешествие через весь цветовой спектр и наконец добрался до конца радуги. Казалось, трудно представить, что его жизнь, как она описана на бумаге (значительная часть его жизни протекала на бумаге — в написанных словах, в памятках самому себе, нацарапанных на уголках конвертов и оборотной стороне купонов «Пиццы-экспресс»), может быть хуже, чем она есть.