|
И тут же Ричард потерял четверть своей аудитории: индеец, улюлюкая, встал на ноги и стал подниматься по ступенькам. Ричард поднял голову. Их взгляды встретились. Индеец был неумолим и суетно скор в своих ковбойских башмаках. В ковбойских башмаках, которые носили его палачи. Ричарду стало горько и обидно — в индейце он узнал своего сотоварища по «Болд адженде» — Джона Две Луны. Итак, слушателей осталось трое. Ричард продолжил читать и обнаружил, что его все больше и больше занимает вопрос об их хрупком единодушии, о непредсказуемости их интереса и переменах их настроения. Отрывки, которые он читал, ему никак не могли помочь: сейчас Ричарду были нужны отрывки, в которых бы превозносились толстяки, чернокожие и женщины в толстовках. Толстяк заставил Ричарда прерваться на несколько невыносимо долгих минут: он предпринял несколько слабых попыток выбраться из кресел. Поначалу он рвался, пытаясь встать, но в конце концов забылся беспокойным сном. Чернокожий тоже привнес драматическую ноту: одолеваемый своими сокровенными мыслями и чувствами, он начал сначала что-то шептать, потом бормотать, распевать и наконец кричать, заглушая голос человека с микрофоном. И только женщина — сильно накрашенная, с немигающими глазами и невыразительной улыбкой, ровесница Ричарда, — только она сохраняла спокойствие: идеальная аудитория из одного человека.
И чтение, несомненно, было кульминацией дня. Потом все покатилось по наклонной плоскости. Во время одной из многочисленных пауз, вызванных восторженным визгом, доносившимся из зала А, Ричард воспользовался носовым платком. Одним из тех носовых платков, о которых американцы и думать забыли с тех пор, как были изобретены бумажные платочки. (Юный пиарщик просто не мог поверить, что такие носовые платки еще существуют.) На заскорузлой ткани местами виднелись следы чего-то клейкого, желеобразного, похожего на белок недоварившегося яйца, и у платка была странная, явно асимметричная форма. Ричард утер нос этой влажной тряпицей. Да, это был самый настоящий сморкальник. Точно такой же Ричард, еще школьником, как-то нашел в кармане своего школьного пиджака — очевидно, он завалялся там после гриппа. Платок был такой же формы и цвета, что и облака над Лондоном.
Над Бостоном полыхало кирпично-красное марево, когда они шли к самолету, точнее, это был легкий маленький самолетик. Ричард обернулся. Ржаво-пыльным вечером у бостонского аэропорта Логан был какой-то грязновато-коричневый, похотливо-бордельный вид. И обычный шум ветра перерастал в дикие стоны. — Вам вряд ли удастся меня убедить, — сказал Гвин. — Это пустяки, — не унимался юный пиарщик. — Всего-то полчаса лету. Мы успеем обойти грозу. Они гарантируют, что мы обгоним грозу. — Надеюсь, мы не на этом полетим. Боже. На нем еще братья Райт летали. — Орвилл и Уилбур Райты, — пробормотал Ричард, — на холме Китти-Хок. — Я уже тысячу раз на нем летал. Подумаешь, ветер. — Ничего себе ветер. Это не ветер — это ураган. — Не волнуйтесь об этом. Ричард снял с плеча мешок и опустил его на землю. После встречи с читателями в Бостоне мешок стал тяжелее. И, словно чтобы увековечить этот факт, мешок собирались взвесить. В воздухе вес имеет значение. У всех пассажиров на регистрации спросили их вес, Гвин первым раскрыл карты: 55 кг, Ричард назвал давно устаревшее число 69 кг, а юный пиарщик прискорбные 80 кг. Молодая женщина в синем костюме водрузила мешок Ричарда на широкую платформу весов. До этого она взвесила чемодан Ричарда и удивленно вскинула брови, а теперь предметом беспристрастной дискуссии стал почтовый мешок. Чтобы выдержать эту дискуссию, Ричард был вынужден улыбаться. Когда улыбка причиняет вам боль, вы понимаете, как часто вам приходится улыбаться через силу и как часто ваша улыбка — это не улыбка радости, а улыбка боли. |
