— Оставьте его, он в стельку пьян, — сказал Бен. Или Ден. Потому что Скуззи в таких случаях всегда обходился без разговоров.

— Но он не мог говорить. Бедняга не умел говорить. Дикари не умеют говорить. Да и что ты можешь мне сказать? Что ты можешь сказать нам? Верни мне мои деньги. Верни мне деньги.

— Ой, — сказал Ден. Или Бен.

Ричард повернулся к ним с церемонным поклоном. И, проходя мимо Скуззи, сказал ему прямо в лицо:

— Никакая это не «мышь». Это «моль». Понял ты, тварь бессловесная? Это — моль.

Гвин сидел в глубоком, круглом кресле, в одном из небоскребов финансового центра Лондона — Сити и думал о том, какие изменения желательно внести в стиль его интервью теперь, после того как дело с «Глубокомыслием» разрешилось в его пользу. В будущем, когда ему станут задавать сложные вопросы, вероятно рассчитывая, что он проявит свое глубокомыслие, он будет отвечать что-нибудь вроде: «Я просто пишу все, что мне приходит в голову», или «Выводы пусть делает читатель», или «В конце концов, я писатель, а не критик».

С минуты на минуту должен был подойти приятель Гвина Себби. Они немного поболтают, а потом вместе пообедают. Раз в два месяца Гвин приезжал сюда пообедать. Иногда произносил небольшую речь. Гвин нередко говорил, что Себби знаком с очень интересными людьми. Гвин встал и подошел к окну: таких помещений — «парящих» над городом — у Себби было много. Оно напоминало старый офис Гэл в Чипсайде, только еще выше и шикарнее. Отсюда можно было смотреть сверху вниз на стаи птиц, кружащих над потным городом. И отсюда было видно, какие формы постепенно принимает город благодаря таким людям, как Себби.

Наконец появился сам Себби. Потирая руки, он стал рассыпаться в извинениях и поздравлениях.

— Спасибо, — сказал Гвин. — Послушай.

После этого Гвин предупредил, что хочет познакомить Себби с гипотетической ситуацией. Себби привык к тому, что его знакомят с гипотетическими ситуациями. Начиная каждую фразу со слова «допустим», Гвин в сжатом виде изложил события последнего времени и рассказал об инциденте, случившемся накануне вечером.

— Допустим, что это случилось, — сказал он, — то есть я хочу сказать, понятно, что, когда человек становится известным, подобные вещи с ним будут случаться. Но я тут переговорил с несколькими людьми, которых показывают по телевизору чаще меня, и они сказали, что подобное с ними случается — примерно раз в год. А не каждый день. Итак. Допустим, что это не случайно. Допустим. И что мне в таком случае делать?

И Себби ответил:

— Повидаться со мной.

Гвин тут же почувствовал, что какая-то часть его мыслей, освободившись, переключилась на прежнюю тему. «В конце концов, я писатель, а не критик» — звучало чересчур сухо и высокомерно. Надо быть скромнее, но при этом и более таинственным: лишь намекать. «Почему я пишу? А почему паук плетет свою паутину? Почему пчела собирает мед?» Это звучало несколько…

Себби спросил у Гвина, есть ли у него какая-нибудь информация о нападавших.

— Да, да, конечно, — ответил Гвин. Он поискал в бумажнике клочок бумаги с номером «морриса». Нет, клочок был в записной книжке, в другом пиджаке. — Он в другом пиджаке, — сказал Гвин. — Пожалуй, стоит начать с инструктора по вождению. В разговоре со мной он все отрицал, но Деми говорит, что он знает одного из сидевших в машине.