— Негодяй, — сказал Ричард. — А я-то думал, мы хоть в этом с тобой заодно.

— Три дня назад. Ты только послушай, как ты хрипишь. Через пару лет я тебя всухую сделаю.

— Ну, и как ощущения?

Когда-то Ричард представлял себе, как он бросает курить, и, естественно, понимал, что это хуже ада. Теперь он уже и думать забыл о том, чтобы бросить. До рождения близнецов он иногда думал, что вполне сможет отказаться от курения, когда станет отцом. Но, похоже, мальчики увековечили его пристрастие к сигаретам. Эта его привязанность — его прижизненная связь со смертью. Это похоже на парадокс, но Ричард уже больше не хотел бросить курить: наоборот — ему хотелось начать курить. Не заполнять курением небольшие промежутки между сигаретами (этих промежутков просто не было) и не курить по две сигареты зараз. Нет. Просто ему страстно хотелось курить, даже когда он курил. Эта потребность удовлетворялась и была неудовлетворима.

— Забавно, — сказал Гвин. — Три дня как бросил. И что ты думаешь?

— С тех пор тебе ни разу не захотелось, — многострадальным голосом произнес Ричард.

— Точно. Знаешь. Дело во времени. В будущем.

— Ты подумал и решил жить вечно.

— А разве не для этого мы мараем бумагу, Ричард? Не ради бессмертия? Так или иначе, полагаю, что мой долг перед литературой очевиден.

Теперь предстояло еще одно тяжкое испытание мужественности: раздевалка. В раздевалке были обычные вешалки с крючками, скамейки, плечики, которых всегда не хватало, запотевшие зеркала, стоя перед которыми мужчины могли расчесать волосы, если таковые имелись. От постоянно испарявшегося мужского пота, смешанного с соперничающими запахами туалетной воды, гелей для укладки волос и освежителей для подмышек, воздух был каким-то вязким. Еще имелась душевая с голыми задами и болтающимися членами, смотреть на которые, разумеется, не полагалось — разглядывать нельзя. Новому бзику Гвина — разглядывать вещи с детским изумлением — в раздевалке применения не находилось. Смотреть не смотришь, но как мужчина ты не можешь не окидывать себя внутренним взором с неизбежным и извечным сожалением (как было бы здорово, если бы у меня был большой…). Голый Ричард наблюдал за тем, как Гвин, тоже голый, энергично растирает свою влажную растительность между ног. Ричард был в восторге: Гвин, бесспорно, был чокнутым настолько, что он обязательно клюнет на воскресный номер «Лос-Анджелес таймс».

Обратно они прошли через бар, где успели снова вспотеть, и вышли на улицу. День клонился к вечеру.

— Ты что-то говорил насчет бессмертия? — осторожно спросил Ричард.

— Не хотелось бы показаться претенциозным…

— Говори, как подсказывает тебе сердце.

— Мильтон называл это последней слабостью возвышенных умов. И… и я читал у кого-то, что Донн перед смертью сказал, что бессмертие, жажда бессмертия коренится в самой природе человека.

— Это Уолтон, — подсказал Ричард.

Он был поражен до глубины души тем, что Гвин даже читает о бессмертии.

— Сам знаешь. От этих мыслей никуда не деться.