Можно подать в отставку. Можно вернуться домой. Можно сделать предложение Барб.

Вот только нет никаких гарантий, что Барб захочет выйти за меня. Нет между нами ни расспросов, ни общих забот, мы не делимся проблемами — только сказочные уик-энды в шикарных ресторанах и роскошных отелях… Я не знаю, что на самом деле думает Барб, я не знаю, чего на самом деле хочет Барб, я не знаю ее вообще ни с какой стороны, кроме тех отношений, ради которых мы встречаемся, отношений, которые только и есть между нами до сих пор. Это не любовь. Это даже не близкая дружба.

Брен попытался вспомнить людей, которых считал своими друзьями еще до того, как поступил в университет — и понял, что не знает, где они и что с ними, остались ли они в городе или уехали куда-то…

Он понимал, что за неделю не сумеет настроить Диану Хэнкс на здешнюю ситуацию. И вообще, куда ты, парень, подашься, когда передашь ей всю работу и навсегда, безвозвратно уйдешь прочь от дела, к которому готовился, которому собирался посвятить всю свою жизнь?

Как Уилсон — семидесятилетний человек, который только что видел, как убили Валаси, который только что вернулся домой, потому что его карьера кончилась вместе с концом правления Валаси, — и после сорока трех лет работы ему нечего показать, кроме сделанных им добавлений к словарю, горсточки научных статей и рекордного числа вето, которые он наложил на проект Горного шоссе. Ни жены, ни семьи. Ничто его не ждет, кроме преподавательской должности в университете, — а он уже не может общаться со студентами.

Уилсон не мог общаться со студентами-людьми.

Брен подумал, что, когда выберется из этой истории, будь она проклята, нужно бы написать статью об Уилсоне, о поверхности раздела между атеви и людьми, о своем разговоре с Чжейго и о том, почему Уилсон, с таким лицом и такой манерой держаться, не может общаться с аудиторией…

Прямо за стеной ударил с сокрушительным треском гром. Брен просто подскочил — а потом снова опустился в постель, только сердце теперь билось вдвое чаще, а в ушах до сих звенело.

В пушку попадает, сказала Чжейго. Обычное дело.

Он лежал и трясся — то ли от этого грохота, то ли от всей безумной ночи. То ли потому, что больше не понимал, зачем он здесь, не понимал, почему Тано, опытный охранник из Бу-чжавида, вдруг выхватил пистолет и выстрелил, когда они отправились посмотреть на трансформатор.

Посмотреть на поврежденный молнией трансформатор, когда над головой продолжают плясать молнии, а по голове лупит дождь?

Черта с два, Чжейго, черта с два! По призракам стрелял, как же! Чжейго, каких таких призраков ожидал Тано увидеть под дождем?

Призраки, которые прилетают регулярными авиарейсами — а самая плотная система безопасности на планете (если не считать нашу) не знает, кто такие эти призраки и откуда берутся?

Еще раз черта с два, Чжейго!

VI

— Веселенькая ночка, — сказала вдовствующая айчжи за чаем (она поклялась, что чай безопасен). — Вы спали, нанд' пайдхи?

— Время от времени.

Илисиди негромко засмеялась и показала на дракончика, летящего над холодным туманным озером. С перил балкона еще капало после недавнего дождя. Солнце поднялось, золотое, над горами по ту сторону озера, туман засветился под ним. Дракончик спикировал вдоль обрыва — перепончатые крылья на миг заслонили солнце — и снова взмыл кверху, держа что-то в когтях.

Хищник и добыча.

— Просто чума, — сказала Илисиди. — Метчейти их ненавидят, но я не хочу разрушать гнездо. Они сюда пришли первые. Что скажет пайдхи?

— Пайдхи согласится с вами.

— В чем — в том, что те, кто были здесь первыми, имеют естественное право собственности?

Два глотка чая, кусочек булочки — и Илисиди перешла в атаку.