— Славный денек, — сказала Илисиди.

— Незабываемый вид, — отозвался Брен и подумал, что действительно никогда не забудет этой картины, этой опасной высоты, мощи животного под собой, ошеломляющей панорамы озера, которое расстилалось вокруг сколько видит глаз. Катаясь на лыжах с Тоби, он видел похожие пейзажи, но ни один из них не был преисполнен такой атевийской значимости, никогда не встречал он такой картины — прежде чужой и незнакомой, а теперь насыщенной именами, личностями и историей. В Бу-чжавиде — с его кипящей, расписанной по минутам жизнью, с толпами политических искателей счастья — не встречалось ни таких видов, ни таких всепоглощающих, захватывающих дыхание мгновений, какие предлагал Мальгури… между долгими, как вчера, часами чисто монастырской, удушающей тишины с головной болью от керосиновых ламп, с холодными темными пятнами в углах зала-пещеры, с раскаленными от близкого огня коленями.

Не говоря уже о канализации.

Но Мальгури имел свое очарование. Имел свои моменты, свою неимоверную, сложно переплетенную ткань жизни, и жизнь эту не измерить прямыми линиями и стандартизованными мерами: она не идет по улицам и прямым углам, где люди живут штабелями друг над другом, а за ночными огнями не видно звезд. Здесь ты слышишь ветер и волны, здесь находишь бесконечное разнообразие в выветренных камнях и гальке, здесь ничего не расписано заранее — кроме неумолимой необходимости проехать на обратном пути точно такое же расстояние, как на пути сюда…

Илисиди говорила о торговых кораблях и о рыбаках, а в небе высоко-высоко над Мальгури вытягивался тонкий след реактивного лайнера, который летел на восток через континентальный раздел, через ту преграду, которая тысячи лет не давала двум цивилизациям атеви встретиться друг с другом, — а сейчас это дело четырех-пяти часов, такие пустяки. Но Илисиди говорила о плавании через Майдинги, которое занимало несколько дней и охватывало территории разных айчжиин.

— В те дни, — говорила Илисиди, — человек был очень осторожен, проникая на территорию чужих айчжиин.

Не без цели. Снова.

— Но с тех пор мы многому научились, нанд' вдова.

— Чему, например?

— Что когда огораживаешь стеной кого-то снаружи, одновременно обносишь себя стеной внутри, нанд' вдова.

— Ха! — заявила Илисиди и движением, которого Брен еще не видел, развернула Бабса и стрелой понеслась по склону, расшвыривая камни.

Нохада помчалась следом. И всем остальным пришлось. А больно же, Господи, до чего же больно! Они неслись с горы к озеру, впереди всех Илисиди с вытянувшейся по ветру седеющей косой — ни положенных по рангу лент, ни украшений, просто черно-красное пальто, и лоснящийся черный круп Бабса, и хлещущий без всякой причины, просто от избытка энергии, хвост — и в мыслях у Илисиди, наверное, ничего, кроме открытого простора впереди.

Догнать — это была идея Нохады; но когда сзади несся тем же темпом весь эскорт, а рядом — Сенеди, Брену ничего другого не оставалось — только последовать ее начинанию.

Еще раз они остановились — на узком песчаном пляже-полумесяце, где озеро плавной дугой врезалось в сушу, а человек, думающий об убийцах, мог лишь повторять себе, что на этом берегу хватает мест, где нетрудно высадиться с лодки и добраться до Мальгури.

Но пока метчейти переводили дыхание, Илисиди говорила об озере, его глубине, его обитателях — его призраках.

— Когда я была ребенком, — рассказывала она, — на южный берег выбросило разбитый корабль, вернее, только носовую часть, но все подумали, что она, может быть, от корабля с сокровищами, который затонул четыреста лет назад. Ныряльщики отправились искать его, со всего берега собрались.