Забавно — но не слишком забавно, потому что Эстевес не имеет возможности покинуть эту планету. Стероиды не давали продолжительного результата, а на станции у нас уже больше сотни лет не было проблем с иммунными реакциями. Генные пробы недоступны для нашей маленькой планетологической и химической лаборатории здесь, внизу, послать образцы на Верхний Этаж возможности нет, а среди нас никто не обучен работать с оборудованием, даже если его сюда сбросят; да и все равно не уверены мы на сто процентов, что должны пытаться латать гены в этом экзотическом окружении, — а тем временем Архив вытащил на свет старую и более простую идею: найти виновное вещество и попытаться осуществить десенсибилизацию понизить чувствительность организма к аллергену.

«Отлично», — говорил Эстевес, потерявший сон от стероидов, исколотый иголками, облепленный лейкопластырем, замученный экспериментами ботаников и зоологов. Эстевес соглашался испробовать что угодно, а сам отсиживался в помещениях с отфильтрованным воздухом, сохранял спокойствие и чувство юмора — если не считать, что чувство это уже побаивалось реагировать на что-нибудь после двух месяцев здесь, Внизу. Медики думали, что лечение затянется. Они не чувствовали уверенности. Никогда еще не существовало человеческой популяции, генетически изолированной в течение ста пятидесяти лет, подвергнутой мощному радиационному стрессу, а потом выброшенной в чужой мир. Во всяком случае, в их записях такой не значилось.

«Восхитительно», — говорил Эстевес.

А тем временем все, кто выходил на разведку — раскладывать свои сетки из липкой ленты и пересчитывать травы — внимательно отбирали образцы всего нового: кустов, травянистых растений, размножающихся семенами и спорами, грибов и чего угодно. Некоторыми из этих образцов медики водили под носом у Эстевеса, другие лепили на кожу. Вывешивали на ветру ленты обыкновенной липучки и пересчитывали все, что на них приклеилось, и анализировали срезы с фильтров, полагая вначале, что воздействующий на Эстевеса аллерген находится в воздухе. Но сейчас они разрабатывают новую теорию и взялись за анализы образцов почвы и мертвых трав, выискивая плесень.

А потому к обычной программе сборов они добавили теперь пробы почвы и расширили сеть точек отбора образцов за пределы зоны стерилизованного грунта.

Иан отбирал почвенные пробы через каждые сто метров, вбивая пластиковую трубу глубоко в землю, за нижнюю границу корневой зоны, и оставлял эти синие трубы торчать рядком вдоль склона, чтобы собрать их на обратном пути. Те, кто уже давно работал Внизу, могли ходить быстро. А он шел не спеша, часто останавливался, давая отдых ноющим легким — маршрут его тянулся вверх по длинному склону, на восток, прямо к поднимающемуся солнцу.

Вчера он заметил на восточном склоне какое-то место, выделяющееся другим цветом. Издали похоже это было на цветущее растение, а если оно действительно цветет, то, помня об экономности природы, можно предположить, что цветет оно не просто так, а чтобы представить генетический материал для половой комбинации с целью создания семян, как у разных земных растений, согласно принесенным с Земли убеждениям, красивая и выгодная система.

А это указывает, далее, что растение выбрасывает что-то в воздух, а если оно действительно что-то выбрасывает, то поспорить можно, что это пыльца. Комиссия все еще спорит о терминах — квази-пыльца или квази-споры от квази-цветов — но спросите у Эстевеса, есть ли для него разница. Вопросы размножения широколистных травянистых растений могут потребовать дискуссии и, может быть, даже создания новой номенклатуры терминов, но то, что Иан видел сейчас, казалось ему похожим на цветы, которые они выращивали в оранжерее из земных семян: красно-сиреневые цветы, особенные, не похожие ни на что, уже обнаруженное в здешней местности.

И с приятным запахом, изысканно приятным — это он ощутил, когда поднялся достаточно высоко на холм, чтобы взять образец полного растения.