Волосы у меня встали дыбом! Когда я кидал пушку, то думал, что могу переломать ей ноги, но сейчас боялся, что у девушки сломана шея! В следующий миг раздался сухой щелчок и одна из пираний хрипло вскрикнула! Тяжёлый дрот с лопатообразным наконечником попал ей точно в солнечное сплетение, и от страшного удара несчастную воительницу отнесло обратно на галеру, где и пригвоздило, словно бабочку к противоположному борту. Остальные пираньи вдруг остановились, глядя в нерешительности на свою поверженную предводительницу, возле которой бегал красный попугай, стараясь закрыть её крыльями от наступающих врагов. Я понял, что это конец и если потом Огнеплюй убьёт меня, то я на него не обижусь!

В один прыжок я очутился на палубе корабля Лимо. Сабля, выхваченная уже в полёте, опустилась на правое плечо бородатого моряка вооружённого топором и располовинила его наискось так, что голова вместе с левым плечом и рукой отлетели в сторону! Двумя следующими махами я вспорол кому-то живот, а ещё одному отсёк обе руки сжимавшие копьё.

Тут матросы атакованного корабля, как будто очнулись и набросились на меня всем скопом, но в тот же миг очнулись и пираньи! Я потом узнал, что они нарушили приказ Анхе, бросили галеру и явились на борт «купца» полным составом. Какая тут началась свалка! Ещё на берегу, во время наших тренировок, я понял, что эти девицы не любят длинные клинки, зато ножами орудуют с бешеным остервенением и отразить такую атаку дело нелёгкое! Вот и сейчас они набрасывались на своих врагов по двое, по трое, в то время как половина вражеской команды пыталась разобрать меня на части.

Своим визгом и завываниями воительницы могли посрамить мартовских котов! При этом они кромсали несчастных матросов ножами, кусались, царапались, вырывали глаза, выдирали клочья волос! Но всё это я замечал лишь краем глаза, так-как мне самому приходилось отражать атаки десятка врагов!

Мне удалось сорвать свой плащ и намотать его на левую руку наподобие щита, но это помогло ненадолго — кто-то вцепился в этот плащ, я рванул этого неизвестного на себя, разнёс ему череп рукоятью сабли, после чего бросил плащ, чтобы не оказаться привязанным к трупу.

Что-то резко сорвало с меня шляпу вместе с платком, но я так и не понял, что это было, стрела или камень из пращи. Волосы, заплетённые в косы, рассыпались по плечам, что придало мне, наверное, ещё более зверский вид. Судя по лицам противников, так оно и было, но отступать они не собирались!

И тут произошло нечто совсем скверное: после удара, который рассёк надвое голову и шею очередного нападавшего, моя сабля намертво застряла в его позвоночнике и грудной кости. Выдрать её не было никакой возможности, и я выпустил рукоять, к которой моя рука уже успела привыкнуть.

Радостно вскрикнув, оставшиеся матросы кинулись на меня снова, но двое из них тут же рухнули прострелянные в упор из пистолетов, которые я держал за голенищами сапог. Остальные отшатнулись в ужасе, и это дало мне возможность перехватить пистолеты за стволы, так что теперь я получил две весьма удобные дубинки. Но им работы уже не нашлось.

Я оглянулся вокруг и то же самое сделали все, кто ещё мог стоять на ногах. Палуба «купца» была залита кровью, повсюду валялись трупы матросов среди которых, (ура!), не было ни одной пираньи! Оставшиеся в живых моряки оказались в явном меньшинстве, и продолжать сражение им совершенно расхотелось.

С обречённым видом они побросали на палубу своё оружие, хотя никто их об этом не просил. Это меня порадовало, но теперь я был вынужден лихорадочно изобретать способ не дать пираньям съесть этих бедолаг на ужин.

Но моё сердце подскочило от радости по настоящему, когда я увидел живую, хоть и очень злую Анхе, которая направлялась ко мне, заметно прихрамывая! Её лицо было перемазано копотью, на лбу красовалась основательная шишка, а над головой победно реял, (по другому не скажешь), красный попугай, из ноздрей которого валил дым! Происхождение этого дыма обнаружилось сразу — неподалёку дымились остатки катапульты.