Катя бесцельно бродила по пустым комнатам, садилась на диваны, вставала, заглядывала в зеркала и рассматривала свое лицо. Сняла три пылинки с ковра. Полистала свежий каталог «Отто» – Олег предложил выбрать что-нибудь для предстоящего круиза, более практичное и удобное, чем вечерние платья от Кардена с ручной вышивкой золотом и жемчугом. Включила музыку. Выключила. Взяла в руки диктофон. О, диктофон! Катя искала его уже сто лет, а он прятался под пачкой «Коммерсанта».

Тогда она забыла его выключить, и батарейки сели. Катюша отправилась искать новые. Бедняга, работал до упора, потом сдался. Что тут у нас – немецкий?

Устроившись на диване, Катя слушала немецкие слова. Это она сама записала кассету, и это был голос другой Кати. Еще была жива Оксана, еще Олег принадлежал своей жене, еще не уехала в Америку Яна. Как все странно… И она сама тогда была ничего не понимающей девчонкой. Целая пропасть отделяла Катю, старательно выговаривающую немецкие слова, от Катерины, которая сейчас слушала кассету. Целая пропасть – и всего месяц.

«Die Bitte – просьба, das Erstaunen – удивление, anreden – заговорить, begegnen – встречать… Катя, оставь нас, пожалуйста!»

Голос Олега! На пленку записался голос Олега! Катя замерла.

Звук быстрых шагов. Это она, Катерина, помчалась за дверь. Всхлипывания Оксаны. И снова Олег: «Оксана, ну что ты плачешь?»

Катя вспомнила. В тот день, когда к ним приходил следователь, она сидела в зале и зубрила слова. Появился Олег, на буксире – зареванная Оксана, и Катя быстро спрятала диктофон под стопку газет. Ее попросили выйти. Она забыла нажать кнопку «стоп»? С затаенным дыханием Катя слушала диалог, случайно записанный на кассету в тот неприятный день.

– Оксана, ну что ты плачешь?

– Это ты был в машине с Мирославским? Скажи мне. Ты убил его?

– Что за обвинения! Не говори ерунду.

– Следователь сказал, что Мирославский написал в своем ежедневнике: Встретиться с О. Берг». Значит, с тобой! Не со мной!

– Но у него ведь были основания встретиться и с тобой? Правда?

Оксана минуту молчала.

– Да, я изменила тебе с Мирославским.

– Я знаю.

– Знаешь? (Растерянность.)

– Послушай, тебе не стоит плакать о нем. Он получил по заслугам.

– Боже мой, ты все знал.

– И давай теперь оставим это в прошлом. Мирославского нет, в газетах наверняка напишут, что он стал жертвой гололеда, мы с тобой…

– Прекрати! Это ты был с ним в машине! И оставил его умирать!

– Нет, я не оставлял его умирать. Я думал, что он уже умер! Но поверь мне, он не стоит твоих слез. Все уладится.

– Как ты не понимаешь! Я его любила! А ты готов простить измену, если я не разоблачу тебя… И все останется, как было? Ты убил его!

– Господи, Оксана, не будь же дурой! Как ты можешь разоблачить меня! Очередная любовница Мирославского, за неделю до его смерти получившая отставку. Брось. Повторяю, он не стоит твоих слез. Забудь.

– Ты чудовище.

– Ой, только не надо патетики.

– Ты убил его из-за меня.

– Не обольщайся. Даже если вчера у меня возникла бы идея укокошить гада, я не стал бы посвящать это твоему имени.

– Как же я тебя ненавижу!

– Приехали. И снова в слезы. Оксана!

– Я завтра же отправлюсь к следователю и все ему расскажу.

– Оксана, сказать тебе правду? Я не хотел объяснять тебе детали, но ты упорно пытаешься выставить меня каким-то кровожадным убийцей, в то время как я являюсь потерпевшей стороной.