— Помоги мне встать, сынок. — В его глазах появилась легкая усмешка, когда я заколебался. — В чем дело, ты опасаешься дряхлого старика, стоящего на краю могилы?

— Дряхлого старика! Проклятье, вы забыли, дедуля, что мы немного поборолись. В результате у меня появился большой синяк.

— Ты действительно хорошо налетел на меня, — сказал Холлинсхэд. — И зажал каким-то особым борцовским захватом. Как тебя зовут, сынок?

— Янссен, — ответил я. — Андрее Янссен. Марта слегка вздрогнула, но я не думаю, чтобы старик это заметил, — все его внимание было сосредоточено на мне.

— Янссен, а? — Холлинсхэд сплюнул. — Что ж, все правильно. Ты живешь в Вашингтоне, не так ли? Мне приходило в голову связаться с тобой, но Индиана была больше по дороге, а я направлялся на Запад. Индиана и человек по имени Роджер Любук, если его можно назвать человеком.

— А что не так с Роджером Дюбуком?

— Что может быть не так с бледнолицым городским слюнтяем, которому стыдно и неудобно оттого, что полиция ухлопала его мальчика? Обрати внимание — он не убит горем и не разъярен, а просто боится, что подумают его городские соседи. Он не собирается что-либо делать. Я сказал ему, когда мы ехали вместе: если констебль не может ничего сделать с ребенком, бросающим камни, кроме как застрелить его, мы вышибем этого быка к чертовой матери и поставим нового констебля, который знает свое дело. Городскому было все равно. Он чуть было не заложил меня полиции, да... я отговорил его.

Я усмехнулся:

— И как же вы отговорили его, мистер Холлинсхэд? Старый джентльмен тонко улыбнулся. Это трудно было назвать милой улыбкой.

— А что? Я сказал ему — на сколько бы они ни упрятали меня в тюрьму, я проживу достаточно долго, чтобы выйти и пристрелить предателя. Его нетрудно было напугать.

— Я думаю.

— Это заставило меня отнестись с подозрением и к тебе, сынок, ты ведь тоже городской. Может быть, я ошибся. Приехав сюда, я скоро понял — кто-то еще занимается тем же, что хотел сделать я. Это ты?

— Да, — солгал я. Холлинсхэд медленно кивнул:

— Ну, я не могу сказать, что мне нравятся эти заморские штучки типа удавок и прочего. Винтовка для Холлинсхэдов и Баскомбов — вполне пригодная вещь. Но, может быть, я становлюсь слишком занудным. В любом случае, мне кажется, сынок, ты взял свое. Почему бы теперь тебе не вернуться домой и не оставить этого подонка, убивающего детей, мне? Я позабочусь о нем за нас обоих.

— Как? — спросил я. — С расстояния в полмили вы со своим “саважем” калибра 0,300 не сделаете ничего, чем бы вы его ни зарядили. Притом на вашей старушке нет даже оптического прицела.

— День, когда я навешу на хорошую винтовку кучу стекляшек, будет последним днем моей жизни. Подай мне, пожалуйста, руку. Мои старые ноги уже не те, что были, да и ты не очень им помог... Ox... — Он постоял, осторожно переступая с ноги на ногу. Потом заговорил, как будто не было паузы: — Я не собирался шлепнуть его с этой горы, сынок. Есть другие места... Мальчик не вернулся из школы. Знаешь что-нибудь об этом?

— Возможно, — в этот раз я солгал не полностью.

— Старшая дочь вышла замуж и переехала. Младшая ездит на этой иностранной голубой машинке в школу. Шериф получил немного денег, продав землю под застройку, и, кажется, первое, что он сделал, — купил каждому по новой машине. Мальчику около десяти лет. Он ездит на школьном автобусе. Обычно он дома около четырех. Но сегодня он не вылез на углу вместе с другими пацанами. Женщина помахала шоферу, чтобы он остановился, и о чем-то с ним поговорила.