Как ни тихо ступал Кривой Хуан, всякий раз, когда он проходил мимо, голоса стихали. Но Хуан только усмехался в темноте. Завтра утром, как всегда, он будет знать все. Не для того семнадцать лет плавает он по морям и трижды избежал виселицы, чтобы не научиться видеть, что происходит у него под носом. И еще один урок вынес Хуан из того, что он видел и чего хватило бы, пожалуй, на десяток других жизней, – никогда не спешить и не примыкать ни к той, ни к другой стороне до той самой минуты, последней минуты, когда весы судьбы придут в движение. И только тогда он, Кривой Хуан, на миг раньше всех остальных должен понять, что угодно судьбе. И тогда, как бывало уже не раз, он выхватит пистолеты и первым закричит: «Ура капитану!» или «Капитана на реи!» Но всякий раз – именно то, что нужно, чтобы оказаться с победителями.

Верный себе, Кривой Хуан не спешил и на этот раз, хотя все вроде бы было ясно и участь безумного идальго была, казалось, предрешена. Так продвигались они от острова к острову, и никто не роптал, потому что всякий раз новый остров оказывался еще прекраснее того, который пришлось покинуть.

Но неизбежные события, которые предвидел Хуан, должны были вот-вот разразиться, когда произошел эпизод, который смешал все карты. Вечером, когда капитан, как всегда, удалился в каюту со своими флягами, Кривой Хуан не досчитался одной фляги. Кто-то, взойдя на борт, не отдал ее, как обычно, а оставил себе. Почему? Капитан едва ли заметит это.

Хуан был единственным на корабле, кто знал. Это давало ему лишнюю карту в игре, и с нее-то он и решил пойти. Тот, кто не отдал своей фляги, вообще-то рисковал немногим. Но неужели он думал, что, если это станет известным, Кривой Хуан не разгадает, кто сделал это?

Уже на другое утро Хуан знал – кто. Для этого достаточно было из тех, кто был на берегу, вычесть тех, кто пришел, чтобы взять фляги. Родриго, по прозвищу Лисенок, был тем, кто оказался в остатке. И снова Хуан не стал торопить события. Он лишь постарался, чтобы в этот день Лисенок получил работу у задней кормы, на юте, подальше от остальных. Перематывать канаты не очень-то простой труд, особенно когда солнце стоит прямо над головой и нет от него защиты… Хуан терпеливо дождался, когда тень от мачты стала короткой, как мысль глупца, и только после этого не спеша двинулся в сторону юта. Лисенок не сразу заметил боцмана, а заметив, еще проворнее стал перематывать толстый смоленый канат. Хуан подошел совсем близко, так, что между ним и матросом почти не оставалось пространства. Хуан знал, что делает.

– Жарко, малыш? Только теперь Лисенок рискнул разогнуться.

– Жарко? – Хуан изобразил на лице улыбку, которая могла показаться искренней только последнему идиоту.

– Может, найдется глоток воды? – И он протянул руку к фляге, что висела у Лисенка на поясе, протянул левую руку, именно левую. Он еще продолжал улыбаться, когда тело его едва успело метнуться в сторону, уклоняясь от удара. В то же мгновение правая рука его, тоже словно сама по себе, помимо его воли, взметнулась вверх, и выбитый нож глубоко вошел в доски палубы. Но недаром Лисенок был моложе его. В следующий миг он опередил боцмана. Раздался только всплеск за бортом, и Лисенок, делая широкие взмахи, уже быстро плыл к берегу. Берег, однако, был не близко, и Хуан знал, что долго так плыть Лисенок не сможет. Он успел подумать это в какую-то долю секунды и в ту же долю секунды порадовался, что заставил его работать все утро – теперь из него уже не тот пловец. А еще через долю секунды голос Хуана гремел уже на палубе, и в шлюпку за бортом один за другим скатывались матросы. О фляжке Хуан решил пока не говорить ничего, пусть сначала его поймают.

– Этот негодный пытался убить меня, – торопливо пояснил он, но капитан только сжал тонкие губы и ничего не ответил. Хуан понимал, почему: он совершил дерзость, обратившись первым, до того как старший заговорил с ним.