– А не будешь, – гыт, – скота-то гонять!

И с тех пор она все, не стала.

Это было, было… Это же колдовали. Это же все колдовство!»

«Это у нас в Кокуе… Молодежь гуляет вечером, а там одна старуха (она, видно, много знала…), то она чушкой сделатся, за имя богат. Один там их старик и научил.

– Вы, – гыт, – поймайте ее. Лошадью будет бегать – окружите ее и поймайте. Не бойтесь. И приведите ее к кузнецу, чтоб подковал ее.

Ну, так и сделали. Лошадь бежит туды прямо к им.

Они ее окружили, поймали и привели как раз к ее дяде.

Он кузнецом работал.

– Ну, дядя, подкуй, – гыт.

А он знал, что она такая.

– Давай я ее, каналью такую, сейчас подкую.

Подковал ее, отпустил. Убежала.

Утром-то внучка отправлят:

– Беги за дядей Митрохой, приведи. – Сама с печки не слезает.

Тот пришел.

– Дядя, раскуй меня!

– А-а (…) Не будешь бегать за молодняком!

И сразу отвадил ее. И с той поры она все, кончила бегать. Сразу отучили».

Иногда рассказы об оборотнях-колдунах сопровождает характерная деталь. В минуты опасности такой оборотень, в образе зверя ли, птицы ли, может исчезать.

Именно по этому признаку охотники-коми узнают якобы оборотня. Такой оборотень-медведь, например, когда в него стреляет охотник, исчезает.

Напомню в этой связи деталь с птицей-оборотнем из эпизода, который я приводил выше. Подстреленная, она упала в траву и «как провалилась». Известны и чисто житейские наблюдения такого плана. Неизвестное животное появляется внезапно и так же внезапно и необъяснимо исчезает. Чаще всего такие случаи, не могущие быть объяснены, истолкованы рационально, вытесняются из памяти, забываются. То, как может выглядеть появление и исчезновение такого животного-оборотня, можно представить себе из рассказа, также записанного этнографом.

«А вот еще случай был. Этого я никогда не забуду.

У меня как раз жила эвакуированная из Гомеля женщина. Она врач была, ну, и я в больнице работала и взяла ей к себе на квартиру: веселее же, чем мне одной.

И вот я в том углу лежу-ка, она вот сюда, а так вот дверь у нас. И вот я слышу-ка: из-за печки бежит, понимаете, как кролик, и лапой-то вот так – тук-тук-тук – ударят об пол. Я сразу взглянула, смотрю: на пороге заяц. Такой белый-белый! И ушечки маленечко черненькие, кончики. На порог-то заскочил, на задние лапки встал и вот так почистился. На ее посмотрел, на меня и – скок-скок-скок – убежал. И Зоя Павловна упала, лежала вот так навзничь. Вижу, Зоя Павловна сделала глазами-то вот так. У меня прямо по коже мороз – откуда же этот заяц? Он убежал, она и говорит: -Ти-нн (она белоруска), у нас трусы е?

– Какие же у нас трусы (трусы-кролики по-белорусски)? Какие у нас трусы, когда нам с тобой жрать-то нечего! Еще трусов будем кормить…

Теперь что? Раз! – и свет потух. У нас свет был. А у ен на стуле лампа стояла, керосинка. Она зажигает эту лампу:

– Шо таке? Айда искать. Айда!

Пошли мы искать. Ну, хоть бы где-нибудь какое было отверстие. Бывает, в доме кошечке достают такое отверстие, чтоб ходила в подпол. А тут такая шшелочка в подполье, он же не мог в эту шшелочку ускочить… Вот что интересно».

Еще раз рассказ такого же ряда: «Не могла спать. Выпросила у нянечки чайник, думаю: „Чайку попью, может, усну“. И пошла (это было в час ночи), чай вскипи, я в кружку засыпала и пошла заливать кипятком. Только на кухонку-то ступила – смотрю: оттуда, с улицы – словно кто ее приглашал – хвост, как у белки, да пушистый такой! Ростом она будет величиной с кошку. Вот такая коричневая, бордова, аж блестит… Оттуда выскакивает! Хвост так растопырила – и мне под ноги, и вот туда, в угол.