|
— Что же это…
— Прежде всего — это чистая совесть… Инженю недовольно поморщилась.
— Что с тобой?
— Ничего, отец. Я просто переступила сточную канаву.
— Я повторяю тебе, что чистая совесть бесценна!
— Отец, разве каждый человек не владеет этим сокровищем?
— О дитя!
Совершенно ясно, что Инженю не читала «Совращенной поселянки».
— Ты обратила внимание на рабочих у ворот Ревельона? — спросил Ретиф, переводя разговор на другую тему. — Вот идут двое, очень на них похожие.
— Может быть, вы и правы, — сказала Инженю, отходя в сторону, чтобы дать пройти или, вернее, в большой спешке пробежать троим мужчинам, направлявшимся в сторону набережных.
— Честные рабочие! — продолжал Ретиф. — Они спешат к своему ужину после тяжелого дневного труда, устремляются к нему таким же быстрым, торопливым шагом, как устремляемся к удовольствиям мы. Эти создания достойны уважения, не правда ли, Инженю?
— Конечно, отец.
— Может ли быть судьба более счастливая, чем судьба хозяйки, которая летом поджидает их на пороге дома, а зимой у очага? Струится свежий воздух, или в очаге пылает сухая виноградная лоза; в доме слышны крики новорожденного и пение кастрюли, в которой варится семейный ужин. Тем временем приходит рабочий — его с нетерпением ждут, он счастлив, он протягивает руки к детям и жене, принимает и расточает чистосердечные ласки, хотя они кажутся ему несколько затянувшимися, ибо у него разыгрался аппетит. На столе уже дымится ужин; дети рассаживаются вокруг вкусно пахнущей кастрюли, стучат табуретками, садясь теснее друг к другу, а мать, устроившая всю эту радость, улыбается и забывает о себе в созерцании сего мирного счастья… И подобная картина повторяется каждый день!
— Постойте! — промолвила Инженю (она, наверное, менее пасторального писателя наслаждалась этим идиллическим нравоучением, слишком прилизанным, чтобы быть по-настоящему убедительным). — По-моему, я слышу какой-то странный шум. А вы слышите, отец?
— Где?
— Вон там.
И она показала рукой в сторону мостов. Ретиф прислушался.
— Ничего не слышу, — сказал он. — Разве это не шум карет?
— О нет, отец, совсем нет: это похоже на гул множества голосов.
— Так, голоса… Почему голоса? Да еще во множестве? Будь осторожнее, Инженю, не впадай в преувеличения, которые портят все добрые свойства человеческой натуры.
— Мне показалось, будто я слышу…
— Когда кажется, нельзя ничего утверждать с уверенностью.
— Я ничего и не утверждаю, отец.
— Поэтому я и говорил тебе, дитя мое, что счастье бедняков относительно больше счастья богачей.
— Неужели? — удивилась Инженю.
— Да, ибо оно состоит из небольшой суммы материального счастья, к которой прибавляется неисчислимая сумма нравственных наслаждений… Ах, ты разглядываешь прекрасных лошадей, везущих фаэтон этой красивой дамы?
— Да, отец.
— Вспомни, дитя мое, слова женевца Руссо…
— Какие, отец?
— «Жена угольщика достойна большего уважения, чем любовница принца».
— Быть уважаемой не означает быть счастливой, отец.
— Хм! Инженю, разве возможно счастье без уважения? Я вот мечтаю для тебя лишь об одном.
— О чем же, отец?
— Чтобы какой-нибудь рабочий, добрый, с благородными мозолистыми ладонями, просил у меня твоей изящной, нежной руки. |