|
— С превеликим удовольствием, дражайший господин Ретиф, ибо, поистине, вы не более забавны, когда читаете проповеди, чем когда пишете, но наше расставание, если прибегнуть к вашему выражению, вынуждает меня кое о чем вас уведомить.
— О чем же?
— О чем-то прискорбном!
— Говорите, я жду.
— Дело в том, что я объявляю вам войну…
— Объявляйте!
— И по примеру генералов, предъявляющих крепости требование сдаться, с этой минуты я рассматриваю вас как человека, кому надлежащим образом предъявлено подобное требование.
— Пусть так.
— Но если я организую осаду мадемуазель Инженю или, вернее, ее дома…
— … мы будем защищаться!
— Мне вас жаль!
— А вы мне не страшны.
— Тогда прощайте! Теперь я займусь непосредственно девушкой.
— Извольте.
— Я найму старух, которые будут приходить сюда.
— Я старик, и мы поговорим по-стариковски.
— Я буду присылать своих агентов.
— Я сам буду открывать им дверь.
— Придет принц.
— Я лично открою ему.
— И дальше что?
— Я заставлю принца устыдиться его любви.
— Каким образом?
— Своими речами, которых он нигде более не услышит, как и вы, господин Оже.
— Вы нагоните на него скуку.
— Именно! И он отстанет от нас.
— Пусть так, господин Ретиф, вы человек остроумный, победить вас в споре будет заслугой.
— Ах! — вздохнул Ретиф с тем самодовольством, что
было очень свойственно философам той эпохи. — Ах, вы даже не знаете, как сильно я хочу сохранить чистой эту девушку!
— Для кого?
— Да для себя, черт побери!
— Вот как!? Уж не намерены ли повторить вашу любовь с вашей дочерью Зефирой? Если так, то предупреждаю вас, что мы шепнем пару слов начальнику полиции.
— Нет, сударь, я люблю мою дочь и берегу ее для себя потому, что невинность девушки — самое дорогое сокровище отца.
— Довольно, вы опять повторяетесь, мой добрый друг, и мне больше не доставляет удовольствия выслушивать вас. До свидания!
— Прощайте.
— О нет! Мы еще увидимся и очень скоро… Вот, слышите этот звон…
— Какой звон?
— Звон того, что лежит у меня в кармане.
И, погремев в кармане жилета золотыми монетами, Оже вытащил полную горсть золота, и перед глазами трепещущего от негодования старика заискрились сверкающие отблески соблазнительного металла.
Ретиф содрогнулся.
Эта дрожь не ускользнула от внимания искусителя.
— Смотрите, — сказал он, — вот то, что господин Бомарше — сей господин обладает почти такой же высокой моралью, как и вы, но ума у него побольше, чем у вас, дорогой господин Ретиф, — называет нервом войны. Прекрасная картечь, не правда ли?.. И благодаря ей мы сумеем пробить широкую брешь в добродетели мадемуазель Инженю!
Высказав эту страшную угрозу, Оже попятился к двери, ухмыляясь и держа перед глазами Ретифа полную ладонь золота.
Этот ловко разыгранный уход больше всех угроз и обещаний посланца принца навел Ретифа де ла Бретона на размышления, которые вызвали у него страх.
Когда Оже удалился, он продолжал стоять в задумчивости и, грызя ногти, говорил про себя:
«Он отнимет у меня дочь, и он прав… Это случится, если не сегодня, то завтра».
Потом, патетически воздев к небу руки, Ретиф воскликнул:
— Что за страшное время, когда отец вынужден выслушивать подобные вещи от имени соблазнителя, не смея выставить за дверь того, кто их высказывает, боясь час спустя быть заточенным в Бастилию! К счастью, мой друг Мерсье утверждает, что все изменится. |