|
— Это правда, — согласился священник. — Мы стали бы честнейшими людьми и дважды достигли бы Небес, если бы, творя добро, проявляли хотя бы четверть той решимости, какую обнаруживаем, творя зло.
— В первый раз я потерпел неудачу.
— Девушка устояла?
— Да нет, тогда речь шла о том, чтобы совратить самого отца.
— Как понять это — совратить отца?
— Заставить его пойти на сделку и продать дочь.
— О! И вы предприняли попытку?
— Да, господин кюре… Надеюсь, что это уже преступление, не так ли?
— Если это и не совсем преступление, то, по крайней мере, очень дурное деяние, — грустно покачав головой, ответил почтенный кюре.
Оже, казалось, ошеломили эти слова кюре, и он тяжело вздохнул.
— К счастью, отец отказался, — сказал он. — О да, он проявил мужество, ибо я неотступно его преследовал!
— Славный отец! — пробормотал священник.
— После этого я решился взяться за дочь.
— Пагубная настойчивость!
— К счастью, она отвергла все: письма, угрозы, подарки! Я без конца, каждый день терпел неудачу!
— Какие, ей-Богу, честные люди! — воскликнул кюре. — И они знали, что вы говорите с ними от имени принца?
— Знали, господин кюре.
— Меня удивляет, почему вы не пощадили их, убедившись, что они столь упорны в своей честности.
— Я был бессердечен, господин кюре, бессердечен, говорю я вам!
И Оже разрыдался.
Священник сжалился над этой великой скорбью и, пытаясь успокоить ее, сказал:
— Это, тем не менее, грехи простительные, и ваша добрая натура преувеличивает ваши провинности.
— Но, господин кюре, вы же не все знаете, ведь я еще не закончил мой рассказ!.. Увы, преступления заставили себя ждать. Однако сейчас они объявятся.
Кюре весь обратился в слух; теперь он был готов ко всему.
— Наконец наступил момент, когда я, ничего не добившись уговорами и хитростью, — продолжал Оже, — решил взять свое силой.
Священник опять посмотрел на него с тревогой.
— Я решил похитить девушку.
— Боже мой!
— Я взял в напарники одного из моих друзей, человека сильного и решительного, который согласился схватить отца, пока я завладею девушкой… Ах, господин кюре, господин кюре! Мы напали на них…
— Устроили западню?
— Прямо на улице! Пролилась кровь!
— Кровь?!
— Нападение стоило жизни человеку…
— Произошло убийство?
— Вот в чем преступление, господин кюре; в этом страшном покушении виновен я; поскольку людское правосудие, которое до сего дня забывало про меня, может обо мне вспомнить, и поскольку я не хочу погибать на эшафоте, я решил отдать Богу мою душу, избавленную от греха тем отпущением, что вы даруете мне в обмен на мое раскаяние.
Тон Оже был столь взволнованным, его умоляющие жесты были так красноречивы, а слезы выражали такие муки совести, что почтенный кюре не мог устоять; кстати, он испытывал ужас, естественный у чистых людей, оказавшихся в обществе закоренелого преступника: кюре одновременно дрожал и от страха, и от сострадания.
— Вы убили отца? О горе, горе… — прошептал он.
— О нет, слава Богу! — воскликнул Оже, слегка успокоившись. — Нет, я не убивал.
— Значит, убил ваш друг?
— Он тоже не убивал, наоборот!
— Но все-таки, разве отец не пал жертвой западни? — настаивал кюре. |