|
— А теперь, — шепнула Инженю на ушко своей новой подруге, — скажите мне еще кое-что, окажите любезность.
— Какую, дитя мое?
— Меня зовут Инженю, — продолжила девушка. — Мой отец — господин Ретиф де ла Бретон.
— Писатель? — воскликнула незнакомка.
— Да.
— Вот как, мадемуазель! Говорят, он очень талантлив.
— Вы знакомы с его произведениями?
— Нет, я не читаю романов.
— А теперь, пожалуйста, мадемуазель, назовите мне ваше имя, — попросила Инженю.
— Назвать мое имя?
— Я хочу, чтобы оно оставалось среди самых дорогих моих воспоминаний, чтобы ваше мужество вдохновляло меня и я, если возможно, была такой же спокойной и сильной, как вы.
— Меня зовут Шарлотта де Корде, милая моя Инженю, — ответила пассажирка. — Но поцелуйте меня на прощание, ведь лошадей уже запрягли.
— Шарлотта де Корде! — повторила Инженю. — О, уверяю вас, вашего имени я не забуду!
Добряк Ретиф вернулся если и не пьяным, то сильно навеселе.
За обедом он выслушал множество комплиментов о своих книгах «Современницы» и «Ночи Парижа». Его книготорговец, упоенный этими похвалами, сделал Ретифу заказ, а Ревельон (с тех пор как Ретиф написал за него брошюру, тот причислял себя к публицистам) соизволил снизойти до того, что изредка стал высказываться не только об обоях, но и об исписанной чернилами бумаге.
За столом Ревельон усадил Ретифа рядом с собой и так же щедро подливал ему вина, как себе самому, ибо в ту эпоху, кстати не столь далекую от нашей, еще сохранялась та простота манер, что позволяла порядочному человеку от души повеселиться с друзьями за добрым вином.
Кстати, поэты, литераторы, писатели к тому времени уже добились определенного прогресса: в XVII веке они были пьяницами, а в XVIII веке стали гурманами.
Разговор, после того как в нем было затронуто множество разных тем, за десертом коснулся Оже, нового служащего Ревельона, и, в чем мы убедимся позднее, принес свои плоды.
Ретиф, вернувшийся около десяти вечера, застал Инженю сидящей за рабочим столиком; правда, она ничего не делала.
Инженю чувствовала себя виноватой, поэтому она, едва услышав доносившиеся с лестницы и шаги отца, и негромкую песенку, которую он всегда мурлыкал на ходу, если был в хорошем настроении, побежала открывать ему.
Когда Ретиф вошел, Инженю повела себя очень мило и ласково.
Нежность и приветливость дочери до глубины души растрогали Ретифа, склонного к умилению, поскольку он за ужином выпил больше вина, чем обычно.
— Наверное, милое мое дитя, ты сильно скучала, а? — поцеловав Инженю, спросил он.
— Да, отец, — ответила она.
— О, как часто я думаю об этом! — продолжал писатель. — Будь ты мужчиной, а не женщиной, я всегда брал бы тебя с собой!
— Значит, милый папенька, вас огорчает, что у вас дочь?
— Нет, ведь ты красива, мне нравятся красивые лица, это радует. Ты радость дома, милая Инженю, и с тех пор как ты выросла, у всех моих героинь голубые глаза и белокурые волосы.
— Помилуйте, отец!
— Но нет, дитя мое, подумай, как бы мы с тобой жили, будь ты, к примеру, юноша.
— И что же с нами было бы, отец? — спросила Инженю.
— Что? Все обстояло бы совсем просто: меня каждый или почти каждый день приглашают на обед. Так вот, будь ты юношей, я брал бы тебя с собой, и нам не пришлось бы готовить дома. Во-первых, вышла бы экономия, а во-вторых, ты не пачкала бы свои хорошенькие пальчики. |