Изменить размер шрифта - +
Короче говоря, господин Ревельон, добейтесь для меня руки мадемуазель Инженю, и рядом с вами окажется человек, который будет предан вам до последнего вздоха.

Оже так ловко опутал Ревельона сетями любовного красноречия, что фабрикант сразу оказался взволнован, восхищен и покорен.

— Как? — воскликнул он. — Только и всего?

— Как это только и всего?

— Я говорю о том, что вы желаете только одного — жениться на Инженю!

— О Боже! Я не смею даже мечтать о таком счастье!

— Но, слушая вас, можно подумать, что речь идет о принцессе крови; в конце концов, кто она такая, эта мадемуазель Инженю?

Фабрикант считал, что восторженное восхваление мадемуазель Ретиф несколько умаляет девиц Ревельон.

— Кто она? — повторил Оже. — Ах, сударь, она — прекрасная, восхитительная девушка!

— Согласен, но у нее нет приданого!

— Она сама стоит миллионов!

— Которые вы, конечно, для нее заработаете, мой дорогой Оже.

— Да, я уповаю на это! Да, я чувствую в себе силу, ведь меня вдохновляет любовь к ней и усердие в защите ваших интересов.

— Хорошо, мой друг, этим путем вы и должны идти, — важным тоном заметил Ревельон.

— Конечно! Сударь, посоветуйте, что мне делать.

— Во-первых, отец властен над своей дочерью, а во-вторых, он к вам очень хорошо относится.

— Правда?

— Необходимо окончательно убедить его.

— О, большего я и не прошу.

— Ретиф падок на хорошие манеры, любит знаки внимания.

— Примет ли он от меня небольшой подарок?

— Если сделать его тактично, несомненно.

— Любовь, которую я питаю к его дочери, уважение, которое испытываю к нему, делают меня деликатным, сударь.

— Потом вы пригласите его на обед.

— Прекрасно!

— И за десертом распахнете перед ним ваше сердце.

— Я никогда этого не посмею.

— Полноте.

— Клянусь честью, я говорю правду.

— Ладно, ладно! Наконец вы обратитесь к самой девушке, а я добьюсь ее расположения к вам с помощью моих дочерей, ее подруг.

— Как вы добры ко мне, сударь!

И Оже, словно согнувшись под тяжестью щедрот, сложил на груди руки.

Ревельон взял его ладони в свои и сказал:

— Вы этого заслуживаете, Оже, и, поскольку от этого зависит ваше счастье, я хочу — вы слышите меня? — хочу, чтобы вы были счастливы.

Оже ушел, ликуя от радости.

Ревельон сдержал слово.

Он напустил на Инженю дочерей, а на Ретифа — Оже.

И наконец сам взялся за дело.

В результате этих хорошо согласованных действий Ретиф принял от Оже в подарок часы и приглашение на обед.

Но оставалась Инженю.

Девицы Ревельон так настойчиво уговаривали девушку, что она согласилась поехать вместе с отцом в Пре-Сен-Жерве, где должен был состояться обед.

 

 

Мать не оставляла сына ни на минуту: днем она сидела в кресле у его изголовья; ночью спала в стоящей рядом кровати.

Кристиан много раз уверял мать, что чувствует себя лучше, и пытался отправить ее домой, но она неизменно отказывалась.

Материнская любовь, как и все другие чувства, выражались у графини Обиньской в проявлении воли, которой Кристиан даже и не думал оказывать сопротивление.

При каждом жесте сына она была готова подать все, что требовалось ему, присматривая за ним, даже когда он спал; неусыпно оберегая его от малейшего волнения, она в конце концов сумела вылечить его тело, хотя несчастная женщина не заметила, какую боль она причинила его душе.

Быстрый переход