|
Сопровождаемый во дворец молчаливо-суровой стражей, состоящей из африканских мавров, он с тревогой гадал, что мог означать этот неурочный вызов, больше всего похожий на арест. Но того, что его ожидало в покоях халифа, он не мог предвидеть даже в худших своих предположениях. Таким Хишама ему еще не доводилось видеть никогда. Халиф сидел в окружении своих ближайших советников. Лицо его было необычно бледным, а глаза излучали холодную ярость. Вот именно, не бешеную горячность, которой порой страдал его покойный брат халиф Йазид, а холодный блеск безжалостных глаз тигра перед его смертельным прыжком на свою жертву. «Что же могло произойти, — в смятении думал Иоанн, — что такого сдержанного человека, каким был халиф Хишам, привело в такую ярость?» Иоанн почтительно склонился пред Хишамом.
— Ты звал меня, владыка? Вот я здесь. — Скажи мне, Иоанн, сын Сергия Мансура, — каким-то глухим голосом проговорил Хишам, — какое зло я тебе сделал или, быть может, какую-то обиду тебе причинил наш царствующий род Омейядов? После этих слов холодок страха стал заползать в душу Иоанна. Но, подавив в себе всякое душевное смятение, Иоанн с достоинством отвечал: — Ни твой славный род Омейядов, ни тем более ты, мой повелитель, не сделали мне никакого зла. — Тогда почему ты желаешь мне зла и коварно предаешь меня ромеям? — О государь, позволь узнать мне, кто так бесстыдно на меня клевещет? — пылко воскликнул Иоанн, и краска негодования залила его лицо. — Твое письмо к ромейскому царю свидетельствует о твоих бесстыдных и позорных делах! Подай ему письмо, — обратился халиф к одному из своих советников, — пусть читает то, что сам еще совсем недавно писал моему врагу. Иоанну подали пергамент, и ему достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть искусный подлог. Быстро пробежав глазами письмо, Иоанн распрямился и, глядя халифу прямо в глаза, спокойно произнес: — Тебя вводят в заблуждение, мой господин, буквы в этом письме действительно походят на письмо моей руки, но не моя рука писала это, мне не приходила даже мысль в голову вступать в сговор с царем ромеев, потому как не в моем обычае лукавое коварство. — Ты лжешь, Мансур, — уже не сдерживая гнева, выкрикнул Хишам, — тут даже указана годовая сумма подушного налога с христиан. Кто же, кроме логофета, знает это? — Я ничего не могу сказать тебе, мой господин, в свое оправдание. Для меня ясно теперь одно: диавол, враг рода человеческого, настроил обличаемых мной еретиков на этот злобный умысел. Мой государь, заклинаю тебя, не спеши поверить этой искусной клевете на твоего верного слугу. Видит Бог, я не виноват, надо все тщательно расследовать. Халиф медленно покачал головой в знак отрицания, и Иоанн прочел в его глазах неумолимый приговор. — Это преступление не требует расследования. Письмо обличает тебя в твоем преступном деянии. Тебе, Иоанн, сын Сергия Мансура, сегодня на площади отрубят правую руку. Ту руку, которой ты изменил своему долгу верности твоему государю и отринул от своей души признательность нашему царственному дому Омейядов, всегда бывшему благосклонным к семье Мансура. Увести изменника в тюрьму, — распорядился Хишам.
Потрясенный и подавленный, сидел Иоанн на каменном полу темницы. Тюрьма располагалась здесь же, в подвале дворца халифа. К нему вдруг пришло какое-то тупое безразличие. С сырого потолка на него капала вода и, попадая на лицо, струилась по нему, как слеза. Иоанн не плакал и не обращал внимания на эту воду Он просто пытался понять: что же произошло? Когда наконец осознание всего случившегося стало проясняться, у него вырвался стон. Это был стон души: — Господи, мой Господи! Дай мне силы все это снести без ропота и со смирением. Потом он поглядел на свою руку, которую вскоре должны будут отсечь. |
