|
– Тем лучше для тебя, – заметила она. – Я ведь сказала, что он возвысит тебя, и возвысит, вероятно, весьма неумеренно. Он этого еще не знает, но когда он вернется, он это будет знать. – Фараон возвысил меня, – ответил Иосиф, – уже тем, что удостоил меня этой беседы о боге. – Та-та-та-та! – сказала она нетерпеливо. – Ты на это рассчитывал и подводил его к ней с первого же слова! Передо мной нечего прикидываться ребенком или агнцем, как называли тебя те, кем ты избалован. Я женщина хитрая, передо мной не стоит напускать на себя невинность. «Сладкий сон и материнское молоко, пеленки да теплые омовенья» – это твои заботы, так, что ли? Не морочь мне голову! Я ничего не имею против хитрости, я ценю ее и не упрекаю тебя за то, что ты не упустил своего часа. Ваша беседа о боге была, кстати, беседой и о богах, и ты недурно рассказал о боге-плуте, об этом лукавом пройдохе, владыке выгоды. – Прости, Великая Матерь, – ответил Иосиф, – это фараон о нем рассказал. – Фараон, – возразила она, – восприимчив и чуток. То, что он рассказывал, внушило ему твое присутствие. Он говорил об этом боге, ощущая тебя. – Я не лукавил перед ним, царица, – сказал Иосиф, – и не стану лукавить, как бы он насчет меня ни решил. Клянусь жизнью фараона, я никогда не предам его поцелуя. Много воды утекло с тех пор, как меня поцеловали в последний раз. Это было в Дофане, мой брат Иегуда поцеловал меня там на глазах у детей Измаила, моих покупателей, чтобы показать им, как дорог ему этот то-вар. Тот поцелуй милый твой сын погасил своим поцелуем. А мое сердце наполнилось желанием служить ему и помогать изо всех сил и в полную меру полученных от него на то полномочий. – Да, служи и помогай ему! – сказала она и, подойдя к нему вплотную, маленькая, реши-тельная, положила руку ему на плечо. – Обещаешь ли ты это матери? Знай, этот ребенок достав-ляет много хлопот и тревог – впрочем, ты это знаешь. Ты мучительно умен и даже говорил о не-праведной праведности, приписав изворотливому брату мнение, будто можно иметь на что-либо право и все-таки его не иметь. – До сих пор этого еще не знали, – отвечал Иосиф. – Таков новый закон судьбы, что можно идти праведным, то есть верным, путем, и быть неправедным, то есть неподходящим для этого пути, путником. Доселе так не было, а отныне будет всегда. Ко всякому новому закону подобает относиться с благоговением. И с любовью, если он так обаятелен, как твой прелестный сын. Оттуда, где стоял фараон, донесся вздох, и мать повернулась к сыну. Он шевельнулся, по-моргал глазами, оторвал спину от стены, и его щеки и губы стали снова обычного своего цвета. – Решения, – послышался его голос. – Сейчас нужно принять здесь решения. Мое величество сослалось там на то, что мне некогда, что я должен вернуться, чтобы немедленно принять решения и объявить свою царскую волю. Простите мне мое отсутствие, – сказал он с улыбкой и, добравшись с помощью матери, до своего кресла, погрузился в подушки. – Прости, маменька, прости и ты, милый гадатель! Фараон, – прибавил он, задумчиво улыбаясь, – мог бы и не извиняться, ибо он ни в чем не ограничен, а кроме того, он не сам ушел, его увели. Но он все-таки извиняется, из любезности. Ну, а теперь за дела! У нас есть время, но мы не можем позволить себе терять его. Сядь в свое кресло, Вечная Матерь, почтительно тебя об этом прошу! Тебе не пристало быть на ногах, если твой сын возлежит. А юноша с дольним именем пусть еще немного постоит перед фараоном, ибо мы займемся делами, вытекающими из моих снов, – они тоже пришли снизу, из дольней обители, и рождены заботой о высшем, – а он, как мне кажется, благословен и снизу, и сверху… Итак, ты считаешь, Озарсиф, – спросил он, – что нужно умерять изобилие для восполнения последующей нехватки и вовсю запасаться хлебом, чтобы раздавать его в годы засухи, благодаря чему низшее не причинит вреда высшему? – Совершенно верно, милый мой господин, – ответил Иосиф, и от этого чуждого этикету обращения на глазах фараона тотчас же засверкали слезы. |
