|
– Наконец-то! – ответил он на приветствие Иосифа. – Хорошо, что ты, по крайней мере, приходишь, когда тебя зовут. Ты, наверно, думаешь, что так будет всегда и ты до скончания дней сможешь околачиваться среди деревьев? Как бы не так! Теперь мы поговорим по-другому, пора прекратить баловство. Будешь служить в доме – и все тут. Будешь прислуживать господам в столовом покое, подавать блюда и стоять позади кресла фараонова друга. Никто не спрашивает тебя, нравится это тебе или нет. Ты достаточно долго занимался пустяками и увиливал от высших обязанностей. На кого ты похож? Все тело и вся одежда в древесной коре и в пыли сада! Ступай и приведи себя в порядок! Получи в кладовой серебристый набедренник слуг стола, а у цветоводов приличный венок для волос – или, по-твоему, стоять за креслом Петепра можно и без этого? – Я не думал, что смогу там стоять, – ответил Иосиф тихо. – Вот именно, мало ли что ты думал. И еще приготовься: после трапезы, испытания ради, ты почитаешь господину из свитков, прежде чем он уснет, это будет в северной колонной палате, где всегда прохладно. Надеюсь, ты сделаешь это сносно? – Тот мне поможет, – позволил себе ответить Иосиф, уповая на снисходительность того, кто удалил его в Египет, и действуя по правилу; «С волками жить – по-волчьи выть». – А кто читал господину до сих пор? – До сих пор? Аменемуйе, воспитанник книгохранилища. Почему ты об этом спрашиваешь? – Потому что, клянусь Сокрытым, я не хотел бы никому перебивать дорогу, – сказал Иосиф, – и не хотел бы обидеть человека, отняв у него дело его чести. Монт-кау очень порадовала такая неожиданная щепетильность. Со вчерашнего дня – если только со вчерашнего дня – он предчувствовал, что способности молодого человека позволят ему пойти весьма далеко, соревнуясь за должности в этом доме, дальше, чем тот сам предполагал, и уж гораздо дальше места чтеца, с которого он теперь вытеснял Аменемуйе; поэтому такая деликатность была ему приятна, хоть он и принадлежал к людям рувимовского толка, которые видят счастье и честь своей души в том, чтобы быть «справедливыми и честными», иными словами, в том, чтобы радостно подчинять свои намерения, даже в ущерб себе, намерениям высших сил. К такой радости и к такой чести Монт-кау стремился по самой природе своей – может быть, потому, что он был не вполне здоров и у него часто ныла почка. Тем не менее, повторяем, заботливость Иосифа пришлась ему по душе, и он сказал: – Мне кажется, ты слишком предупредителен для своего положения. О чести и об устройстве Аменемуйе предоставь уж заботиться ему самому и мне! К тому же такая предупредительность – оборотная сторона нескромности. Повинуйся приказу, и дело с концом. – Это приказал великий господин? – Выполняй то, что тебе приказал управляющий. А что я тебе сейчас приказал? – Пойти привести себя в порядок. – Вот и ступай! Иосиф поклонился и сделал несколько шагов вспять. – Озарсиф! – сказал управляющий более мягким голосом, и тот снова приблизился к нему. Монт-кау положил руку ему на плечо. – Ты любишь господина? – спросил он, и маленькие его глазки с толстыми слезными мешками пытливо и с болью заглянули в лицо Иосифу. Странно волнующий, связанный со столькими воспоминаниями вопрос, знакомый Иосифу с детства! Так спрашивал Иаков, посадив к себе на колени своего любимца, и так же пытливо, с такой же болью заглядывали в лицо ребенка его карие, с нежными припухлостями железок глаза. И проданный в рабство невольно ответил формулой, которая была уместна в этом всегда повторяющемся случае и предопределенность которой не нанесла ущерба ее внутренней жизни: – Всей душой, всем сердцем и всеми помыслами. Управляющий кивнул так же удовлетворенно, как некогда Иаков. |
