|
– Ну, как поживаешь, молокосос и щеголь пустыни? – сказал он Иосифу. – Что это ты так расфуфырился? Тебе, видно, нравится жить в стране людей и возле богов? Да, ты будешь прислу-живать священным родителям, я уже слышал – твое имя значится у меня на дощечке. Наверно, Шепсес-Бес тебе это выхлопотал; ведь как, в общем-то, мог ты добиться этого? Недаром он так хотел, чтобы тебя купили, и до смешного вздул твою продажную цену. Ведь ты, кажется, стоишь быка, теленок? «Лучше вовремя выбирай выражения, – подумал Иосиф, – ибо я еще наверняка буду твоим начальником в этом доме». Вслух он сказал: – Будь так добр, Ха'ма'т, питомец книгохранилища, умеющий читать, писать и колдовать, отпусти этому недостойному просителю угощенье для почтенных стариков Гуия и Туий, чтобы я, как Немой Слуга, мог им подать его в тот час, когда они утомятся. – Это я и обязан сделать, – ответил писец, – поскольку ты значишься на моей дощечке по милости дурака карлика. Предвижу, что ты опрокинешь угощенье на ноги священным родителям, а тогда тебя уведут, чтобы угостить и тебя, и угощать тебя будут до тех пор, покуда и ты и тот, кто тобою займется, не утомитесь. – Я, слава богу, предвижу нечто иное, – ответил Иосиф. – Ах, вот как? – спросил долговязый Хамат и подмигнул Иосифу. – Ну, что ж, в конце кон-цов все зависит от тебя. Угощенье уже приготовлено и записано: серебряная чаша, золотой кув-шинчик с кровью гранатов, золотые кубки и пять морских раковин с виноградом, винными ягода-ми, финиками, плодами дум-пальм и миндальными пирожными. Надеюсь, ты не полакомишься или, того хуже, не украдешь? Иосиф поглядел на него. – Не украдешь, значит, – сказал Хамат с некоторым смущением. – Тем лучше для тебя. Я спросил это просто так, хотя и сразу подумал, что ты не захочешь, чтобы тебе отрезали уши и нос, да и вообще, наверно, воровство не в твоих привычках. Но ведь как-никак, – добавил он, поскольку Иосиф молчал, – известно, что прежним твоим хозяевам пришлось подвергнуть тебя наказанию колодцем – не знаю уж, за какие провинности, может быть даже, за незначительные, связанные не с собственностью, а с вопросами мудрости, – чего не знаю, того не знаю. Да и говорят, что наказание пошло тебе впрок, так что я только на всякий случай счел нужным задать тебе этот вопрос… «Зачем, собственно, я это говорю, – думал он про себя, – зачем шевелю языком? Я сам себе удивляюсь, но, как ни странно, испытываю искреннее желание говорить еще, и говорить вещи, которые никак не должны были бы меня трогать, а все-таки трогают». – Моя служба велела мне, – сказал он, – спросить так, как я спросил; моя обязанность – удо-стовериться в честности слуги, которого я не знаю, и сделать это я должен ради себя самого, ибо любая недостача в посуде остается на моей совести. А тебя я не знаю, и происхождение твое тем-ное, поскольку в колодце темно. Возможно, что за колодцем оно светлее, но если я не ошибаюсь, то третьим своим слогом твое имя – ведь тебя же зовут Озарсиф? – показывает, что тебя нашли не то в камышах, не то в камышовой корзинке, которую, может быть, кто-нибудь вытащил, черпая воду, – такие случаи бывают на свете. Впрочем, возможно, что твое имя намекает на что-то дру-гое, я не берусь судить. Во всяком случае, вопрос, который я задал, я задал тебе по обязанности или, если не совсем по обязанности, то по обычаю и для складности речи. Так уж принято у лю-дей, что с молодым рабом они говорят, как я говорил с тобой, так уж ведется, что они называют его теленком. Я отнюдь не хотел сказать, что ты и в самом деле теленок, – да и как бы могло это быть. Я просто говорил, как все и как принято. И я вовсе не предвижу и не ожидаю, что ты обо-льешь ноги священных родителей гранатовым соком; я сказал это только обычной грубости ради и в известной мере солгал. |
