И вот он в Риме. Но что вынес он среди этого бурного, безумного, бешеного моря? А особенно у берегов Памфилии. Зеленые с седыми вершинами морские горы-волны бросали его корабль в бездну и снова выбрасывали на седые вершины волн. Нептун обезумел от гнева. Трезубец его пенил море, вздымал его до бежавших от ужаса по небу облаков. Безумный бог требовал жертв, и Ирод бросил в море все, что имел... Разбитый корабль его без снастей, без парусов, с одним нищим Иродом и таким же нищим рабом его, Рамзесом, бешеное море пригнало к берегам Родоса. Жалкий, нищий Ирод! А давно ли в руках его были судьбы Иудеи, Самарии, Галилеи, Идумеи, всей Сирии? Хорошо еще, что на Родосе он нашел Птоломея и Саппиния, которые не оттолкнули его от себя, как проказу, а помогли даже снарядить трехвесельное судно-трирему. И снова Ирод в объятиях безумного моря. Снова вой бури и волн, волны до облаков!

Но теперь он в Риме. Завтра, в сенате, должна решиться его судьба.

— Господин, бог ночи ушел на покой, а ты не спишь!

Это говорит появившаяся за колоннами темная фигура. То был Рамзес.

— Мой сон остался в Иудее, — отвечает Ирод.

Так прошла ночь. Утром к нему вошел Мессала, в доме которого и остановился Ирод.

— Я вижу, ты уже встал, — сказал Мессала.

— Я не ложился, — отвечал Ирод.

Мессала посмотрел ему в лицо, на котором бессонная ночь и душевные тревоги оставили заметные следы.

— Я понимаю тебя, друг Ирод, но не падай духом; боги бодрствуют...

— От меня отвратил лицо мой Бог, — мрачно отвечал Ирод.

— Мужайся друг; сегодня твой Бог глянет тебе в очи. Готовься идти со мною в сенат.

— Я готов, — был ответ.

— Как? В этом старом, почти нищенском одеянии?

— У меня другого нет.

— Тем лучше! Пусть видит Рим и краснеет.

Но вот они в сенате. После обычных церемоний Мессала входит на трибуну. Ирод остается внизу трибуны в смиренной позе просителя. Сенат в полном сборе. Кресла сенаторов образуют обширный полукруг, в центре которого возвышается величественное изображение из мрамора «великого» Помпея, статуя, у подножия которой, пять лет тому назад, пал мертвым Цезарь. Срединный выгиб полукруга занимают кресла Антония и Октавиана. Так вот они, повелители мира. Одного из них, плотного, с курчавой головой и низким лбом гладиатора, Ирод уже знает давно. Другой — бледный, болезненный юноша с глазами сфинкса и широким лбом, круто ниспадающим от широкого черепа. Так это он с его загадочным лицом? Его взгляд не хотели перенести Брут и Кассий и предпочли пронзить себя мечами.

— Здесь, пред лицом державного собрания, — раздался вдруг голос Мессалы, — предстоит тот, пред которым Рим, властелин Вселенной, является неоплатным должником, более того, злостным банкротом. И, о, боги, на щеках Рима, на щеках его державцев, здесь председающих, не вспыхнула краска стыда при виде этого человека? Ужели Рим потерял стыд?

Между сенаторами заметно гневное движение. Гневные, негодующие взгляды перекрещиваются со спокойным взглядом Мессалы. Ирод стоит понуро.

— Мессала забывается! — слышатся голоса.

— Мессала забывает, что он не Цицерон...

— И сенат не Катилина...

— Нет, patres conscripti, я помню и продолжаю утверждать, что Рим — злостный банкрот, забывший свой долг! И если бы над ним, над всемогущим Римом, была другая державная сила, то сама Фемида сошла бы со своего трона и засадила бы этот обанкротившийся Рим в эргастул!

Ирод заметил, как дрогнули веки у бледного юноши, но он оставался неподвижен и холоден, как мрамор.