Она говорила еще что-то, захлебываясь рыданиями и словами, она уже не могла различить правду и ложь в своих сумбурных речах, и ей начинало казаться, что все так и есть на самом деле, и было безумно жалко себя, и отца, и даже мать, такую глупую, старую и некрасивую. Он собственноручно сделал все необходимое, чтобы промыть ей желудок, не подпуская жену и запретив вызывать «скорую». А потом они очень долго разговаривали почему-то шепотом, лежа обнявшись на ее безобразной тахте, и только в самом конце беседы, затянувшейся почти до рассвета – небо за ее окном из черного стало густо-синим и постепенно светлело, словно наливаясь сиянием восходящего солнца, Лена решилась спросить его о том, что волновало ее последние дни более всего на свете. Об его отношении к матери, о женщинах и о том, когда он уйдет от них. Он замолчал, внимательно всматриваясь в ее лицо, едва различимое в густых предрассветных сумерках, словно пытаясь разглядеть в опухшем, заплаканном лице дочери что-то новое, чего не замечал ранее, и в эти секунды замешательства или раздумий она поспешила добавить то, что, считала, он обязательно должен был знать:

– Не думай, я все вижу, и я уже не маленькая. Я же знаю, какая мама и как тебе с ней живется. Но если ты уйдешь… – Она не договорила, захлебнувшись рыданиями.

– Не уйду, – сказал он очень тихо, крепко прижимая ее лицо к своей груди, ей показалось еще и для того, чтобы она не могла видеть выражение его лица. – Давай больше не будем говорить на эту тему. Мама есть мама, и со мной она прожила такие годы… В общем, ее бросить теперь я просто не имею права. Именно потому, что она такая, если уж ты действительно все понимаешь. Потому что без меня она просто пропадет. Дело не в деньгах, разумеется. Для нее важнее другое: статус. Но и это не славное. Ты же сама сказала: знаешь, какая она. Вот и выходит, что никому она не будет нужна, понимаешь, ни-ко-му. Ей ведь нет и сорока, она просто погибнет. А ты, котенок… тебя я бросить не смогу, потому что ты самый близкий мне человек на земле, ты просто моя частица, которая останется в этом мире, когда меня уже не будет. Нет, котенок, и не мечтай, никуда вы от меня не денетесь.

– А женщины? Ты кого-нибудь любишь?

– А этот вопрос ни с тобой и ни с кем-либо вообще никогда я обсуждать не стану. Это ясно? Потому что это всегда вопрос только двоих людей. Тебе должно быть достаточно моего слова. Слышишь? Я даю тебе мое слово – это случается редко, потому что я никогда не нарушаю данное мною слово. Так вот тебе мое слово: я никогда не оставлю вас с матерью. Никогда. А теперь спи. И к завтрашнему вечеру определи сумму, необходимую тебе на карманные расходы, желательно аргументированно. Все, отбой.

Все это совершенно случайно, но абсолютно точно узнала Лена. К тому же она отчетливо понимала, что ни мать, ни она, ни кто другой не в состоянии составить конкуренцию и хоть как-то противостоять этой женщине. К слову сказать, она знала ее имя, но про себя все равно называла только так – «эта женщина».

Теперь Лена жила в черно-белом мире. И наступивший день не принес беспричинной радости пробуждения. Если он и не станет днем окончательного разрыва отца с ними, то уж непременно принесет новую порцию информации об «этой женщине» или даже случайную встречу с ней. Впрочем, для того, чтобы маленькая душа Лены разрывалась от нечеловеческой боли и тоски, достаточно было и простого упоминания.

Под окнами ее спальни мягко захлопнулись створки лимузина – отец уехал в город. Каждый раз теперь, когда она слышала этот глухой удар, ей казалось, что она слышит его в последний раз. «Когда же это произойдет и он не вернется домой совсем? Сегодня? Или впереди еще один наполненный страшным ожиданием вечер?» – тоскливо подумала Лена и тихо заплакала, накрывшись одеялом с головой.