В каком другом городе или государстве граждан вынуждают шпионить друг за другом? Где это слыхано, чтобы им говорили: «Доносите на еретиков, иначе вас самих обвинят в ереси?»

Диего попытался отбросить от себя эти малоприятные мысли. Как-никак, он жил в Севилье – красивом и благополучном городе, своим процветанием обязанном таким людям, как он и другие преуспевающие негоцианты. Большинство из них были новыми христианами, поскольку лишь еврейский финансовый гений мог наладить разрушенное войной городское хозяйство.

Нет, священники были не в силах причинить вред Севилье.

Он взглянул на дочь. Она рассеянно обмахивалась веером. Ее длинные черные ресницы были опущены. Уж не таила ли она что-то от своего отца? Все ли было с ней в порядке?

Сусанна между тем радовалась тому, что отец не мог прочитать ее мыслей. «Что-то он скажет, когда узнает, что я натворила? – думала она. – Простит ли он меня? Ведь именно этого он боялся больше всего на свете».

Она вдруг разозлилась. У нее был пылкий темперамент – настолько пылкий, что в минуты гнева она почти не владела собой. «Это все из-за него, он сам во всем виноват, – сказала она себе. – Не надо было запирать меня в доме. Возможно, я пойду по стопам моей матери, но теперь это уже не имеет значения. Если я хочу любовника, то он у меня будет».

Ее лицо оставалось по-прежнему бесстрастным, рука все так же изящно держала развернутый веер.

Она обожала своего отца, но ей никогда не удавалось подавлять чувства – слишком страстная у Нее была натура. Она ненавидела себя за то, что обманула его, и эта ненависть заставляла ее ненавидеть также старого Диего.

Это он во всем виноват, мысленно твердила она. И пускай он теперь не винит никого, кроме себя самого.

«Пройдет несколько недель, – думала она, – и я уже не смогу скрывать, что я в положении. А что тогда?»

Да, за ней следили, но с помощью своей симпатичной служанки она сумела принимать любовника прямо у себя дома. Он был молод и красив и принадлежал к знатному кастильскому роду, поэтому она не устояла перед искушением. О последствиях она не задумывалась – как всегда, подчинилась порыву чувств. У ее матери был такой же порывистый характер.

Сейчас, сидя на балконе, она лишь смутно слышала крики толпы и не ощущала атмосферы напряженного ожидания, повисшей над городом. Она думала о своем отце, так самозабвенно любившем ее уже в те годы, когда она была еще маленькой девочкой, и так наивно гордившемся ее признанной во всей Севилье красотой. О да, она и в самом деле красива, а вот с девичеством ей пришлось расстаться навсегда. Она стала женщиной и хотела вести такую жизнь, какая будет ей по нраву. И уж во всяком случае – выйти из-под отцовского надзора, невыносимого для ее пылкой натуры.

«Но что же он сделает, – вновь и вновь задавалась она вопросом, – когда я встану перед ним и скажу: «Отец, у меня будет ребенок?»

И еще один вопрос: где сейчас ее любовник? Впрочем, этого она не желала знать. Он ей надоел, и служанка перестала водить его в спальню своей госпожи. От него останется лишь ребенок, который уже сейчас напоминал ей о том, как страстно она любила.

Но вот на улице показалась процессия, и ее вид заставил вздрогнуть зрителей, толпившихся у домов и торговых лавок. Словно на город вдруг легла тень грозовой тучи.

Впереди шествовал доминиканский монах, державший в руках большой белый крест. За ним торжественным шагом ступали инквизиторы в белых балахонах и черных капюшонах, почти скрывавших их лица. Далее степенно шли их незаменимые помощники и подручные – босые, облаченные в грязные рубища доминиканцы.

Эта процессия походила на погребальную, но производила куда более угнетающее впечатление. Она направлялась к монастырю святого Павла, настоятель которого, Алонсо де Охеда, должен был зачитать обязанности этих людей и призвать их к безжалостной борьбе с отступниками, не соблюдавшими суровые каноны его собственной, а значит и единственно правильной веры.