Их разделяло небольшое расстояние, и презрительный взгляд усталых зеленых глаз встретился с испуганным взглядом ярко-синих. По случаю демонстрации Габриэля гостям его вымыли, побрили и аккуратно подстригли. Мария с интересом рассматривала его. Хотя он и провел в неволе почти десять месяцев, но по-прежнему был очень красив, а исхудавшее лицо и обострившиеся скулы только подчеркивали благородство черт. Сердце ее забилось сильно-сильно, и, поднявшись со скамьи, Мария медленно направилась к нему. Всматриваясь в его дочерна загоревшее лицо, она мягко сказала:

— Я и не знала, что вы все еще здесь. Я думала, Диего отослал вас обратно.

— А мне кажется, что вы были бы уступчивее и намного сговорчивее со своим обожателем, если бы не знали, что я здесь.

— Это гадко. Вы не имеете права так говорить! Габриэль усмехнулся.

— Я еще должен думать, как и что вам сказать? А что вы мне можете сделать? Я столько пережил и испытал в плену у Дельгато, что хуже и придумать нельзя.

Понимая, что бессмысленно продолжать этот разговор, Мария посмотрела на него с болью и обидой и, не сказав ни слова, пошла к дому. Габриэль, не отрываясь, смотрел ей вслед, и что-то похожее на сожаление было в этом взгляде. Он горько усмехнулся. О чем ему сожалеть? Она обыкновенная испанская потаскушка, да к тому же из рода Дельгато. И хотя ему казалось, что он с презрением выкинул из головы все мысли о ней, с того вечера образ Марии начал преследовать его. По ночам, долгими часами ворочаясь на пропитанной потом соломенной подстилке, он представлял Марию такой, какой увидел в тот вечер, и взгляд ярко-синих глаз вызывал в его груди странное стеснение, а изгиб губ будил чувства, которые, как ему казалось, давно умерли. По утрам, когда она проезжала верхом мимо хижин невольников, кровь бросалась ему в голову. Все это было странно и непонятно.

Утром следующего дня Диего отправился провожать гостей в Санто-Доминго, и в доме опять воцарились мир и спокойствие. Но на плантациях дело обстояло иначе. В конце августа и начале сентября начал быстро созревать сахарный тростник, и надсмотрщики подгоняли измученных жарой, недоеданием и болезнями невольников, заставляя их работать все больше и больше. Свист кнута и ругань слышались все чаще.

Однажды утром, лежа на грязной подстилке, Габриэль слушал, как в предрассветном тумане замирает далекий стук копыт, но бормотание и стоны людей, деливших с ним жалкий кров, отвлекли его; шум становился все громче и громче — это Хуан Перес пинками и тычками будил рабов. Неожиданно для самого себя Габриэль вдруг осознал, что настал предел его долготерпению и он не в состоянии пережить еще один день таких унижений, такого жестокого обращения. Он не строил заранее никаких планов, все силы уходили на то, чтобы выжить и своей смертью не доставить удовольствия Диего и его подручным. Но сейчас в голове стучала только одна мысль — теперь или никогда. Жить по-человечески или умереть! Либо надо оказать сопротивление, либо его гордость и воля будут сломлены навсегда. “Нет сил терпеть, — думал он, — я скорее умру, чем позволю себе еще хоть день прожить в этих скотских условиях”.

Когда наконец Перес добрался до него и больно пнул тяжелым сапогом в бок, Габриэль — откуда только взялась сила — одним прыжком поднялся на ноги и, как хищный зверь, бросился на надсмотрщика. Прежде чем тот успел сообразить, что происходит, Габриэль вырвал у него из рук кнут и изо всей силы ударил рукояткой в висок. Тихо застонав, Перес рухнул на грязный пол. Не обращая внимания на стоящих вокруг него насмерть перепуганных людей, Габриэль нагнулся над безжизненным телом и быстро нашел в связке висящих на поясе ключей тот, который был ему нужен.