«Авьеморская дева», — беззвучно шептал он тогда с благоговением. Хотя, по его мнению, эта девушка была несравненно прекраснее, чем красавица с картины в золоченой раме, висевшей все эти годы в доме, принадлежавшем еще его деду Стерлингу.

«Птица в золотой клетке»

И откуда эта безрассудная, эта головокружительная юношеская бравада у Элоизы Пек, урожденной Ингрэм, внучки знаменитого настоятеля епископальной церкви? От французского шампанского в полночь на террасе отеля «Сен-Леон», что в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси; от шампанского в полдень в люксе, в роскошной спальне; от русской икры, щедро намазанной на тосты (хотя он, сохранивший вкусы ребенка-переростка, предпочитает джем или арахисовое масло), от фазаньего паштета с коньяком, ромовых булочек с маслом, круассанов — от всего того, что жадно поглощается прямо в постели?..

Кристофер!.. ты спишь?

Нет, мэм.

Я тебя разбудила?

О нет, мэм.

Нет, разбудила, правда?.. Прости, я не хотела.

О нет, мэм, я не спал… я бодрствовал.

Но, Кристофер, дорогой, почему ты называешь меня «мэм»?.. Разве я не просила тебя называть меня Элоизой?

…Элоиза.

Разве ты не любишь меня, Кристофер?

О да… люблю… Элоиза.

Тогда почему ты так робок, глупый мальчик?.. Теперь-то почему?.. после стольких дней счастья… когда ты уже знаешь, что я тебя обожаю?

…Прости, Элоиза.

Теперь, когда я — твоя невеста и нам остается лишь дождаться решения суда, а тогда… О, сладкий мой Кристофер! Мы поженимся.

Да, Элоиза… мэм.

Да! Разве она не молода?.. Разве Элоиза Пек, урожденная Ингрэм, недостаточно молода?.. после двадцати трех лет замужества за стариком, который все никак не умрет?

Кристофер!

Да, мэм?

Мы ведь обязательно поженимся, как только я стану свободной, это не пустые мечты? Не похмелье после шампанского?

Конечно, нет, мэм. То есть, я хотел сказать — да.

И ты любишь свою Элоизу?

О да.

И ты будешь с ней нежен?

Ода.

И тебе наплевать на людскую молву?

Абсолютно, мэм.

И ты не боишься моего мстительного мужа?

Ничуть, мэм.

И ты не сожалеешь о своем неосуществленном призвании?

Ведь ты, милый Кристофер, мог стать таким красивым, таким… таким влиятельным священником!

Ну, вообще-то… да, мэм… Элоиза, я сожалею… кое о чем.

Но твое сердце не разбито?

О нет.

Твое сердце полностью… полностью… принадлежит мне?

О да.

И мы будем мужем и женой, пока смерть не разлучит нас?.. в горе и в радости, в богатстве и бедности?

О, разумеется, да, мэм.

Так ты любишь свою Элоизу? И больше никого?

И больше никого?.. О да.

Посреди воскресной толчеи, царящей на дощатом променаде, тянущемся вдоль великолепного широкого пляжа, Элоиза Пек прогуливается со своим молодым рослым любовником-блондином (говорят, прежде он был фермером… или семинаристом?) и со своими шпицами-двойняшками (Принцессой и Сан-Суси), и головы прохожих сами собой поворачиваются, чтобы рассмотреть ее украшенный плюмажем шелковый тюрбан, ее колье из сапфиров и бриллиантов, ее платье в стиле ампир от Пуаре из набивного шелка (с широкими развевающимися рукавами, облегающим лифом и V-образной горловиной)… Она держит над головой шифоновый зонтик от солнца, кисти затянуты в белые сетчатые перчатки, сквозь ромбовидные ячейки которых просвечивает нагая плоть. Лицо скрыто под белой тюлевой вуалью, но нет в Атлантик-Сити человека, который не знал бы, кто она: кто же еще, как не сбежавшая жена старика Уоллеса Пека?

Кристофер!

Да?

Дай мне руку, дорогой, и не делай такие широкие шаги… я задыхаюсь на этом ветру.