Кристофер, ты слушаешь меня?

Да, мэм.

Да, Элоиза.

Да, Элоиза.

Так ты слушаешь или спишь наяву?.. Готова поклясться, что твои мысли где-то далеко!

Вовсе нет, Элоиза.

Тебе наскучил Атлантик-Сити? Ты счастлив? Может быть, нам податься куда-нибудь в другое место?

Как пожелаешь, Элоиза.

Несомненно, нам пора пожениться!

Да, несомненно.

Но ты любишь свою Элоизу? Больше всего на свете?

О да.

И тебя не тревожит будущее? Жестокая людская молва?

О нет.

И ты не жалеешь о несбывшемся предназначении? Пожалуйста, скажи мне, дорогой, что ты не жалеешь, потому что было бы очень дурно с моей стороны встать между тобой и надеждами, которые Бог на тебя возлагает.

Бог возлагает на меня надежды?

Ну, ты ведь должен был стать священником…

Но Бог совершенно очевидно желает, мэм, чтобы я не становился священником… поскольку он прибрал к себе моего отца и таким образом учебе моей настал конец.

Ну конечно, дорогой!.. Полагаю, ты совершенно прав.

И вы, мэм, не можете встать между мной и Богом… потому что Бог сказал мне, что вы — это то, что он мне предназначил. Если бы это было не так, разве мог бы я оказаться в таком месте?

Да, сладкий мой Кристофер: думаю, ты прав.

Как же я могу быть не прав, мэм, если сам Бог послал меня вам?.. Ведь все, что мы делаем, говорим, думаем, чего желаем, предопределено Им.

Да, следует признать: порой Кристофер пугает Элоизу. Чуть-чуть.

Заставляет ее дрожать. Заставляет шевелиться волосы у нее на затылке.

Когда он так по-деловому говорит о Боге, о Божьем промысле.

Как будто он верует! — доверительно сообщает Элоиза разведенной даме, с которой в последнее время сдружилась. Как будто то, что для других — пустая болтовня, для него есть действительно слово Божие.

Позднее утро в гостиничном люксе, наполненном тяжелым ароматом вчерашних цветов, смешанным с застоявшимся запахом несвежего шампанского, печеночного паштета и остатков сыра горгонцола. И еще: горячечное безумие скомканных в исступлении атласных простыней, смятых и испачканных косметикой Элоизы наволочек, отороченных кружевами, зеркал в золоченых рамах, ничего не отражающих, и где-то неподалеку, через несколько комнат, раздражающий скулеж Принцессы и Сан-Суси, обезумевших от ревности к новой хозяйкиной любви. Горячечное безумие при виде этих сильных мускулистых ног, жилистых ног, покрытых светлыми вьющимися волосками, и кустиков более темных и жестких курчавых волос под мышками, на животе, в паху. И не важно, что между пальцами ног у Кристофера — патина застарелой грязи, не важно, что на руках под ногтями — навечно въевшаяся чернота, не важно, что невежественный мир вопит: «Дура!.. Шлюха!.. Прелюбодейка и… совратительница!»

Потому что Элоиза Пек может всем заткнуть рот одним-единственным словом — Любовь.

Посмеет ли она сейчас, когда он спит?.. сейчас, когда его дыхание напоминает хриплое похрапывание, а тело излучает влажный прогорклый жар? Посмеет ли она сейчас, после выпитой бутылки шампанского, когда весь мир у нее в голове словно бы накренился, поцеловать своего возлюбленного в эти запретные, но самые восхитительные места?

Тайный поцелуй; но, как только она касается застывшими от собственной дерзости губами теплокровной плоти, притаившейся в паху Кристофера, плоть эта оживает, словно просыпающаяся змея.

Отец учил: к Игре нельзя относиться только как к игре.

И к трофеям, которые мы собираем, — только как к трофеям.

Поэтому Кристофер, утомленный любовью, спит по-настоящему; и когда он просыпается, он просыпается по-настоящему; и «любит» всерьез… ибо было бы жестоко с его стороны встать между миссис Пек и Божьей волей, явленной этой расточительной даме.