|
Я был знаком с г-жой Пирсон уже четыре месяца, но ничего не знал о ее прошлом и никогда не задавал ей никаких вопросов. Я отдался любви к ней с безграничным доверием и безграничным увлечением. Мне доставляло какое-то особенное удовольствие не расспрашивать о ней ни других, ни ее самое. К тому же подозрительность и ревность были настолько чужды моему характеру, что я был больше удивлен, ощутив в себе эти чувства, чем Бригитта - обнаружив их во мне. Никогда - ни в моих юношеских увлечениях, ни в обычных житейских делах - я не проявлял недоверчивости, а скорее, напротив, был беспечен и, можно сказать, не знал никаких сомнений. Мне понадобилось собственными глазами увидеть измену моей любовницы, чтобы поверить, что она могла изменить мне. Сам Деженэ, читая мне свои наставления, постоянно подшучивал над легкостью, с какой я обычно поддавался обману. Вся история моей жизни служила доказательством того, что я был скорее доверчив, нежели подозрителен, и вот почему, когда вид этой тетради вызвал во мне тайне странные ощущения, мне показалось, что во мне родилось какое-то новое, незнакомое мне самому существо. Рассудок мой восставал против моих чувств, и я с ужасом спрашивал себя, куда все это могло привести. Однако страдания, которые я перенес, воспоминание о вероломстве, которого я был свидетель, мое исцеление, бывшее ужаснее самой болезни, рассуждения друзей, развращенная среда, в которой я жил, печальные истины, в которых я убедился сам или которые понял и угадал благодаря пагубной проницательности, наконец распутство, презрение к любви, разочарование - все это таилось в моем сердце, хоть я и сам еще не знал об этом, и в минуту, когда я надеялся воскреснуть для надежды и для жизни, все эти дремавшие во мне фурии проснулись и, схватив меня за горло, крикнули, что они здесь, что они со мной. Я наклонился и раскрыл тетрадь, но сейчас же захлопнул ее и снова бросил на стол. Бригитта смотрела на меня; в ее прекрасных глазах не было ни оскорбленной гордости, ни гнева, в них светилась лишь нежная тревога, словно перед ней был больной. - Неужели вы думаете, что у меня есть от вас тайны? - спросила она, целуя меня. - Нет, - ответил я, - я думаю только, что ты прекрасна и что я хочу умереть, любя тебя. Дома, во время обеда, я спросил у Ларива: - Скажи, пожалуйста, что, собственно, представляет собой эта госпожа Пирсон? Он удивленно взглянул на меня. - Ты уже много лет живешь в этих краях, - сказал я, - ты должен знать ее лучше, чем я. Что говорят о ней в деревне? Что о ней думают? Какую жизнь вела она до знакомства со мной? Кто посещал ее? - Право, сударь, она всегда жила так же, как живет сейчас, - гуляла по окрестностям, играла в пикет с теткой и помогала бедным. Крестьяне называют ее Бригиттой-Розой. Я никогда ни от кого не слышал о ней ничего дурного, разве только - что она ходит по полям одна-одинешенька в любое время дня и ночи, но ведь это делается с такой доброй целью! Поистине, она - провидение здешних мест. Что до ее знакомых, так, кроме священника и господина Далана, который приезжает к ней в свободное время, у нее никто не бывает. - А кто такой этот господин Далан? - Это владелец замка, вон там, за горой. Он приезжает сюда только на охоту. - Он молод? - Да, сударь. - Это, должно быть, родственник госпожи Пирсон? - Нет, он был другом ее мужа. - А давно умер ее муж? - В день всех святых будет пять лет. Хороший был человек. - А не говорят ли, что... что этот Далан ухаживал за ней? - За вдовой-то? Гм... Да по правде сказать, сударь... - Он запнулся со смущенным видом. - Отвечай же! - Да, пожалуй, кое-что и говорили, но я ничего об этом не знаю, я ничего не видел. - А ведь ты только что сказал мне, что в деревне о ней не болтают ничего дурного. |
