– Должен, конечно же, должен, – хмыкнул Хонекер.

Улыбка Турвиля осветилась дружеской симпатией, которую он тщательно скрывал от посторонних глаз. Особенно в нынешних обстоятельствах. Уцелевший при пожаре не станет чиркать спичкой рядом с топливным резервуаром, даже если уверен в отсутствии протечек.

Эта мысль заставила Турвиля ухмыльнуться: пожалуй, проверка герметичности топливного резервуара с помощью спички была бы гораздо безопаснее того фортеля, который он в свое время выкинул. По правде сказать, вице-адмиралу до сих пор не верилось, что он сделал это и остался жив. Возражать члену Комитета общественного спасения – безразлично, по какому вопросу, – считалось равносильным самоубийству. Другое дело, что члены Комитета тоже смертны, и судьба устроила так, что гражданка Рэнсом отправилась на тот свет, не успев осуществить свои намерения в отношении гражданина Турвиля.

Вспомнив о Корделии Рэнсом, вице-адмирал почувствовал, как лоб его покрывается испариной. Это подлая сука провоцировала его, всячески добиваясь, чтобы он проявил неуважение к власти. В ту пору Турвиль еще не осознавал всей силы ее ненависти к флоту как таковому, однако чувствовал, что она упорно побуждает его к какому-то опрометчивому шагу, который дал бы повод для расправы. Реальной же побудительной причиной для такой расправы являлся совершенно непозволительный, с ее точки зрения, образ мыслей Турвиля: по глубокому убеждению Рэнсом, офицер, видевший в противниках людей, а не червей, которых надо безжалостно уничтожать всеми возможными средствами, не заслуживал ни доверия, ни жизни.

И ведь сука добилась своего, ей удалось-таки спровоцировать его на протест... однако он до сих пор жив, а она нет. Ее гибель не была делом его рук, но и проливать по ней крокодиловы слезы во время бесчисленных «бесед» с сотрудниками БГБ Турвиль не стал. Очевидная неискренность могла только навредить. Правда, насколько он мог судить, Рэнсом никого не успела проинформировать о своих намерениях, но люди вроде Сен-Жюста должны были понимать, что она приказала ему сопровождать ее к Аиду, а потом к Хевену не для того, чтобы по окончании путешествия одарить страстным поцелуем. Они с подозрением отнеслись бы к любой его попытке выразить скорбь. А вдруг своими фальшивыми стенаниями ненадежный офицер пытается скрыть свою роль в кончине гражданки Секретаря?

К счастью, имелось слишком много объективных и неопровержимых свидетельств его полной невиновности. Не довольствуясь данными приборного контроля, Турвиль (при горячей поддержке Хонекера) настоял на вызове в столицу для дачи показаний представителя гарнизона Аида. Гражданин Уорден Трека, в свое время отнесшийся к предупреждениям Турвиля без должного внимания, отнюдь не обрадовался, однако он, хоть и имел чин бригадира БГБ, не мог отказать старшему народному комиссару. Иначе могло сложиться впечатление, что комендант Аида пытается препятствовать расследованию.

В результате Турвиль и Хонекер прибыли на Хевен в сопровождении гражданина майора Гарфилда. Гарфилд доставил руководству все необходимые записи сенсоров базы «Харон» и переговоров между базой и «Графом Тилли». Из представленных файлов однозначно следовало, что Турвиль первым забил тревогу и сделал все возможное, чтобы предотвратить трагедию. Как ни крути, выходило, что Турвиль и его экипаж проявили себя в этой истории несравненно лучше, чем персонал Госбезопасности, и Хонекер в своем докладе Сен-Жюсту всячески подчеркивал верность своего подопечного служебному долгу.

«Возможно, – подумал вице-адмирал, – по этой причине нас и мариновали так долго. БГБ – личная вотчина Сен-Жюста, а ему наверняка не понравилось, что его подчиненные выказали себя полнейшими олухами.