Чем больше я гуляла с Генри, тем сильнее отдалялась от реального мира. Хоть мне и казалось, что я уже никогда в него не вернусь, что эти полгода каким-то образом растянутся в вечность, я понимала — это не так. Всему есть конец, и мы быстро к нему приближались.

Несмотря на компанию Генри и постоянное сопровождение стражей, я чувствовала себя одинокой. Элла проводила все свое время с Тео, а Каллиопа приходила ко мне, только когда Генри не было рядом, и даже она казалась подавленной после рождественского инцидента. Джеймс превратился в моего врага, но это не мешало мне вспоминать о нем. Не могла наша дружба быть лишь притворством. Я скучала по тем временам, когда могла тосковать по нему без зазрения совести. Уже убедилась, что это не он пытался меня убить, и тот факт, что он был на моей стороне — даже притом, что я была против него — утешал меня.

Больше всего я скучала по Аве. Каждый раз, когда я натыкалась на что-то, что собиралась показать ей, или хотела чем-то поделиться, у меня уходило пару секунд, чтобы вспомнить, что мы больше никогда не увидимся. По крайней мере, не в качестве подруг. Периодически я видела, как она покидает комнату перед моим приходом, или убегает из коридора, когда я поворачиваю за угол — но это длилось лишь долю секунды.

Генри не заставлял меня говорить о боли и чувстве вины, которые преследовали меня после приговора, даже когда они мешали спать по ночам. Он позволил мне бороться с ними в одиночку, но я не знала, обижаться или благодарить его за это. Понимание, что Аве сейчас ничуть не легче, лишь ухудшало ситуацию. Может, она не была лучшей подругой на свете, и иногда становилась слишком эгоистичной, но и я не идеальна. С каждым днем я все больше жалела о своем решении. Ава тоже может совершать ошибки — как и все мы. Какое я имела права наказывать ее, когда единственное, что она пыталась сделать, это облегчить свое одиночество?

Пытаясь убить время, я все чаще заходила в конюшню к Филиппу. Там было тихо, и он не пытался меня разговорить. Казалось, мужчина понимал, через что мне доводится проходить, и разрешал играть с лошадьми столько, сколько пожелаю. Щедрое предложение, учитывая, как сильно он о них заботился, но этого было недостаточно, чтобы забыть, что я потеряла.

Одним днем в конце января Генри нашел меня в саду. Я сидела в плаще рядом с покрытым снегом кустом роз. Практически не помнила, как там оказалась; не то чтобы мне не все равно. Стоило Ирен назвать мне сегодняшнюю дату, как все стало расплывчатым, и именно голос Генри вывел меня из транса.

— Кейт? — на нем было увесистое черное пальто. Парень стоял в паре шагов от меня, сильно выделяясь на фоне белого снега. Я не поднимала взгляд.

— Сегодня мамин день рождения.

Он замер. Часть меня хотела, чтобы он оставался на расстоянии, а другая, куда более настойчивая, жаждала, чтобы он понял, как отчаянно я нуждаюсь в объятиях.

— Ей всегда не нравилось, что она родилась в январе, — продолжала я ничего не выражающим голосом, глядя на безжизненное растение перед собой. — Говорила, что не хочет праздновать, когда вокруг нет цветов и все деревья мертвы.

— Спят, — возразил Генри. — Деревья всего лишь спят. Они вернутся, когда настанет их время.

— А мама — нет, — я тяжко осела на снег, не заботясь о том, что джинсы намокнут.