— Прости меня, прости, я так виновата перед тобой, — шептала я.

Она крепче сжала мою руку и кивнула.

На следующий день маму отключили от аппарата искусственного дыхания. Днем она уже смогла сесть и начала говорить.

В тот вечер отец захотел остаться с ней наедине. Они говорили больше часа. Выйдя из палаты, он сказал мне:

— Теперь она хочет видеть тебя.

Я зашла. Она сидела в кровати, маленькая и слабая. Но наркотический дурман уже развеялся, и ее глаза, хотя и усталые, смотрели живо и цепко. Легким кивком головы она указала мне на стул у кровати. Я села. Взяла ее за руку. Она не ответила на мое пожатие. Вместо этого она наклонилась ко мне и прошептала:

— Я знала, что ты все-таки попросишь прощения.

Глава четвертая

Врачи были поражены тем, как быстро шла на поправку мама.

— Если учесть, какую дозу лекарств она приняла и то, что она находилась на грани асфиксии, — сказал мне один из них, — вообще удивительно, что она выкарабкалась, да еще и без тяжелых последствий. Должно быть, у нее невероятная воля к жизни… несмотря на содеянное.

Меня же нисколько не удивляло ее стремление выжить. Я не раз задавалась вопросом, не было ли это спланированное самоубийство отчаянной попыткой восстановить свою власть над блудливым мужем и непослушной дочерью.

— Вполне возможно, — сказала Марджи, когда я позвонила ей в Манхэттен спустя несколько дней после возвращения мамы к жизни. — И полагаю, ты права насчет ее желания наказать вас обоих. Если бы твой отец не обнаружил ее, она, по крайней мере, заставила бы вас страдать от чувства вины до конца ваших дней, так что в любом случае это была бы ее победа. Мой тебе совет: убирайся оттуда к чертовой матери… прежде чем она снова запустит в тебя свои когти.

Я о многом жалела тогда. Жалела о том, что мною так бессовестно манипулировали. Жалела, что потеряла летнюю работу (и жалованье в 80 долларов, которое к ней прилагалось). Жалела, что на весь семестр буду прикована к Вермонту. Жалела отца, который стал жертвой столь изощренного шантажа. Но больше всего я жалела о том, что все-таки произнесла: «Прости меня».

Она действительно унизила меня, лишив своей любви, чтобы выбить из меня слова прощения, которых требовала ее гордыня. И я не устояла под тяжестью обрушившегося на меня испытания. Больше никогда, говорила я себе. Больше никогда не стану просить прощения за то, чего я не совершала. И не поддамся шантажу извращенного чувства вины, которое заставило меня страдать последние несколько месяцев. Марджи была права. Мне нужно срочно убираться из этого города.

Ради отца я осталась еще на несколько дней, дождавшись выписки мамы из госпиталя, прежде чем вернуться в Бостон. К приезду матери я навела в доме безукоризненный порядок, удостоившись очередной убийственной реплики: «Бог мой, Ханна, ты действительно домохозяйка». Я набила холодильник продуктами, приготовила пару блюд для разогрева.

— Мы оставим этот эпизод в прошлом, — сказала мне мама в тот день, когда вернулась домой. — Забудем, что произошло, и будем жить нормально.

Я побледнела от шока. Вот это нервы у женщины — или наглость? Но вместо того чтобы ссориться с ней, я покорно кивнула, а потом сходила на автобусную станцию и купила на завтрашний день билет до Бостона в один конец.

Отец замкнулся в себе еще с тех пор, как она вышла из комы. Он так и не рассказал, мне, о чем они говорили наедине, когда она очнулась. Похоже, у него не было и желания обсуждать, что он теперь чувствует, как они будут жить дальше. Казалось, отец со всей ясностью осознал, что отныне он в ловушке, из которой не выбраться.