– Значит, нашим женщинам придется ходить через город? – спросил Цадок.

– Другого пути нет.

– А не можем ли мы открыть ворота к источнику?

– Нет. – При всем уважении к собеседнику Уриэль не собирался нарушать надежность стен, которые он так старательно возводил.

Несколько мгновений двое мужчин изучали друг друга, и каждый понимал, что беспокоило собеседника, но, поскольку оба были достаточно умны и знали, как договариваться, и тот и другой оценили ситуацию.

– Мы согласны расселиться на этих полях и будем платить за них налоги, – помолчав, произнес Цадок.

И Уриэль вернулся под защиту стен, довольный тем, что поступил правильно и не воспользовался военной силой, чтобы прогнать чужеземцев.

– В прошлом, – сказал он хетту, начальнику стражи, – Макор принимал в себя много разных людей, и они всегда благоденствовали. Единственная наша проблема в том, что этих ибри слишком много.

– Мы будем держать оружие наготове, – ответил воин, но позднее, встретившись с сыном Уриэля, он сказал: – Сегодня твой отец сделал большую ошибку. Мы должны были прогнать этих чужаков.

Зибеон, отправившись познакомиться с ибри, был того же мнения. Он обсудил этот вопрос со своей матерью Рахаб, и они вместе пришли к Уриэлю.

– Ты сделал ошибку, – тихо произнесла Рахаб.

Уриэль привык выслушивать свою проницательную жену, и ссорились они редко.

– Может, и сделал, – признал он, – но в Макоре не хватает людей для всех работ.

– Но ты дал пристанище не тем людям.

– Ты не видела их.

– Их видел Зибеон. И хетты. Они знают людей пустыни. Тех, кому не нужны ни стены, ни города, ни хорошие дома.

– Им нужны поля и скот, – возразил Уриэль. – И боги в вышине. Они пригодятся нам.

В тот же день он признал, что, пусть даже Рахаб и права и эти чужестранцы могут доставить неприятности, он все же готов сдать им в аренду невозделанные поля, и это решение отнюдь не огорчило его.

Цадок тоже был доволен. К концу дня он собрал свой народ перед маленьким красным шатром, который его сыновья уже успели поставить под дубом, и обратился к сотням людей, еще покрытых дорожной пылью:

– Эль-Шаддай, как и обещал, привел нас в эти места. Отныне нам предстоит жить на этих полях и холмах, но не мы завоевали эти места. Эль-Шаддай сделал это для нас, и ему мы приносим наши благодарения.

Он приказал сыновьям привести белого барана, самого лучшего из всего стада, и, когда сопротивляющееся животное притащили к святилищу, старик, пустив в ход острый каменный нож, принес жертву во славу единого бога. Из могучих гнутых рогов сделают трубы, которые впредь будут созывать ибри в это место на молитву. Из шерсти барана соткут черно-белые молитвенные покрывала, и потом в память об этом дне они лягут на жертвенник, а кровь, сейчас капающая с алтаря, станет теми узами, которые навечно объединят всех ибри перед богом. Именно их он избрал для обитания в этой прекрасной земле. Это был момент исступленного преклонения, и голос Цадока возвысился до крика:

– Эль-Шаддай, ты, кто в горних высях, ты, кто в бурях, мы вверяем себя в твои руки! Учи нас и веди по тем тропам, которыми нам суждено пройти! – И он простерся перед алтарем, ожидая указаний. Но их не последовало.

Неприятности начались из-за того, чего ни Цадок, ни Уриэль не могли предвидеть. Из поколения в поколение мудрецы племени Цадока почитали Эль-Шаддая, хотя и понимали, что Эль-Шаддай невидим и у него нет какого-то особого места обитания, тогда как египтяне и хананеи могут видеть своих богов.