Наконец на четвертый день весь город и его соседи – всего более тысячи человек – собрались у храма. Жар толпы распалила одна из самых красивых давних проституток храма. Она обнаженной танцевала на его ступенях, после чего ее увел во внутренние помещения шестнадцатилетний юноша, который, готовясь к обряду, подкрепился вином. Один за другим к храму выходили симпатичные мужчины и женщины, сплетаясь в фигурах эротических танцев, и наконец перед толпой предстала юная жрица Либама. И снова жрец совершил церемониальный обряд ее раздевания. Сдавленный гул пронесся над толпой, и, когда эта очаровательная девушка начала свой последний танец года, мужчины, которые могли стать ее избранниками, начали проталкиваться вперед. Ее танец был полон куда большей страсти, чем предыдущий, но вот он завершался, и все мужчины уже были полны острого желания стать ее партнерами, однако жрецы сгрудились вокруг нее, и старший из них крикнул:

– Избран Урбаал!

Тот взбежал по ступеням и, расставив ноги, остановился, глядя на Либаму. Она повернулась, готовая принять его, пока жрецы торопливо срывали с него одежду. Он стоял перед всеми, могучий, крепкий мужчина, и толпа восторженно заорала, когда он сделал шаг вперед, поднял жрицу на руки и унес в зал Астарты, где ему предстояло возлежать с ней семь дней.

Все еще полная печали по своему сыну, Тимна, бесстрастно глядя на это представление, пробормотала:

– Какой дурак! Плодородие таится в земле. И во мне.

Пока остальные остались праздновать, она медленно побрела домой. Жизнь предстала перед ней с новой, болезненной ясностью: с каждым из разных богов ее муж Урбаал ведет себя по-разному. Тимна вошла в святилище, с отвращением посмотрела на четырех Астарт и аккуратно, одну за другой, расколотила первые три вместе с их фаллическими спутниками. Взявшись за четвертую Астарту, она была готова расколотить и ее, но тут Тимну посетило странное подозрение, что, может, именно эта Астарта и обеспечила ей беременность и, если она разобьет ее, та прекратится. Уверенности в этом у Тимны не было, а потому она отнесла фигурку и остальные обломки к стене и глубоко закопала их. Утаптывая землю, она посмеивалась и над богиней, и над мужчиной, который так пошло посвятил ей свою жизнь.

Холм

Археологи устроили душевую на задах административного здания, и когда кто-нибудь посещал ее, то потом по тропинке бежал к своей палатке, чтобы переодеться. Как-то вечером Куллинейн, выскочив из душевой, встретился с Элиавом, ждавшим своей очереди.

– Когда освободишься, не смог бы ты кое-что разъяснить мне? – спросил Куллинейн.

Израильтянин кивнул. Куллинейн растерся полотенцем, влез в шорты, накинул рубашку и присел на край койки в ожидании Элиава.

– Как-то днем, – напомнил ему Куллинейн, – мы беседовали за ланчем, и я описал Израиль как часть полумесяца плодородия. Ты стал делиться своими наблюдениями, но нас прервали. Что ты имел в виду?

Элиав прислонился к опорному шесту палатки:

– Для меня эта фраза звучит слишком старомодно.

– Я услышал ее в Чикаго. Речь шла о землях, лежащих между Месопотамией и Нилом.

– В свое время так было принято говорить, – согласился Элиав, – но этого штампа больше не существует.

– Но земли тут все же остаются плодородными, – возразил Куллинейн.

– Тем не менее, если бы Израиль лишь бесстрастно взирал на них, то пахотные земли, по которым проложены дороги к другим пахотным полям, так и оставались бы невозделанными. Ты забываешь о динамизме нашей истории.