– Я буду считать тебя сексуальной, когда ты станешь старой и морщинистой и будешь пахнуть мочой.

Джессика засмеялась и поцеловала мужа прямо в губы, чувствуя, как ее охватывает любовь к этому мужчине и его телу. Она забралась на него и снова поцеловала. Тостам придется немного подождать.

29 августа 2012 г.

Длинные длинные летние дни почти закончились. Я не могу видеть деревья или нюхать цветы, аромат которых доносил до меня легкий ветерок, если не считать сорока минут ежедневно, что для меня совсем недостаточно. Я стою и глотаю ртом воздух, делая глубокие вдохи, насыщаясь удивительно свежим воздухом, не проникающим через кондиционер.

Сейчас для меня не самое любимое время года, я люблю осень. Несмотря на то, что все эти годы сплошь похожи на один осенний день. Воздух пах, как в «Ночь Гая Фокса» , землей и сыростью, мне всегда нравился этот запах. Было пять часов вечера. Машины ехали с включенными фарами, хотя еще не совсем стемнело, шел дождь, и все было подернуто дымкой, изумительной дымкой. Я застегнула до горла молнию на куртке, потому что было немного зябко. В моей памяти не отложилось ничего, что происходило в тот день вплоть до этого самого момента, это был обычный школьный день. Но я все еще помню его в мельчайших подробностях. Я помню, как сидела в автобусе, раздумывая, смогу ли я сделать домашнее задание, пока буду смотреть сериал «Малколм в центре внимания», или же мама отошлет меня наверх, в мою комнату.

Половину пути я просидела с левой стороны в одиночестве, уперев ногу в пол, чтобы не потерять равновесия, когда водитель круто сворачивал за угол. Услышав шипение тормозов, я встала как раз перед тем, как автобус остановился, и приготовилась стащить свой рюкзак с проволочной сетки над головой. Он был тяжелый. Я видела, как он начал падать, и подставила руки так, чтобы он свалился прямо на меня. Мои руки были высоко подняты, когда двери со скрипом открылись, и я услышала шум, за которым последовал пронзительный, визгливый звук трущейся об асфальт резины, потом появился дым, и запахло как будто бы рыбьим жиром, химикатами и чем то горелым. Кто то закричал. Это я тоже помню.

Потом я сидела на заднем сиденье полицейской машины. Вращающаяся сигнальная лампа освещала фиолетово синим светом дома, впрочем, они отключили сирену. Машина въехала на тихую улочку, на которой мы жили, и занавески на окнах заколыхались только от самого присутствия на ней полицейской машины. Водитель и его коллеги надели каски и направились по тропинке к входной двери. Я забеспокоилась о том, что они забыли обо мне, и стала стучать в окно, тогда один из них обернулся и молчаливо улыбнулся мне. Я поняла, что они специально оставили меня здесь.

Мама открыла дверь и стояла, вытирая руки кухонным полотенцем. Кто бы мог подумать, что эти узкие оранжевые и красные полоски так отчетливо сохранятся в моей памяти.

Я успокоилась, сидя у окна машины и вдыхая прохладный вечерний воздух. Они не знали, что я все слышала. Я теребила нитку на подпушке своей юбки, глядя, как распускается шов, когда я тянула за нее.

Полицейский сказал: «Случилась авария», и я услышала, как мама говорит: «Не с Дэнни?», а потом начинает задыхаться. Даже теперь, спустя десять лет, я отлично слышу ее. Что то удержало меня от того, чтобы выбежать из машины, броситься к ней в объятия и спрятать лицо у нее на груди, чтобы она смогла крепко прижать меня к себе.

Я смотрела на ее лицо, когда до меня снова долетели слова: «Ваш сын спешил увернуться от школьного автобуса, он выскочил сзади… Уже темнело… Автобус затормозил… но… он в больнице Оулдчерч».

Я так часто повторяла эти слова про себя, снова и снова, пытаясь понять, почему они причиняют мне такую боль.