…я не буду защищаться от этих проклятых псов… клянусь… клянусь во имя ее жизни…

— Я уже купила подвенечное платье и все такое. Мы хотели поселиться в Гамбурге, в районе Инненальстер. Квартира была с балконом…

…клянусь… клянусь во имя ее жизни… я не поеду в советскую зону…

— Иногда, когда я закрываю глаза, я все еще вижу его лицо. — Сестра отвернулась и смахнула выступившие слезы. — Но уже не так часто. Раньше я видела его постоянно…

В половине четвертого утра Юлиус Бруммер почувствовал себя лучше, позвонил и попросил позвать меня. Я пошел к нему. Он сидел на кровати и, как всегда, жевал:

— Я сожалею, Хольден, что ваша работа началась именно так. Вы устали?

Я покачал головой.

— Что с вами? Почему у вас такое лицо? — Он внимательно изучал меня. — Вы что-то обо мне услышали?

— Услышал, господин Бруммер.

— Что упал в обморок в часовне? Что об этом говорят монашки? Они сплетничают? — Сейчас он защищал свой авторитет, свою честь. А я вспоминал его искаженное лицо у алтаря, его путаные мольбы…

— Никто ничего не говорит, господин Бруммер. Мне сказали, что вы себя плохо почувствовали. Мне… мне надо вам кое-что сообщить…

— Что именно?

— Когда я ждал вас в машине, ко мне подошел один человек…

— И что же?

Я рассказал ему о ночной встрече.

Он сидел не шевелясь. За шторами на окне уже начинался день. Всходящее солнце приобретало розоватый оттенок. Бруммер облизнул языком губы, продолжая жевать резинку. После небольшой паузы он спросил:

— Сегодня во второй половине дня, так?

— Да, в семнадцать часов, съезд с автобана на Дрезден, на Хермсдорфской развязке.

— Вы знаете, где это, Хольден?

— Конечно, — сказал я. И со значением добавил: — В советской зоне.

— В советской зоне, — повторил он.

…клянусь… клянусь во имя ее жизни… я не поеду в советскую зону…

Я уже давно не наблюдал за восходом солнца, и меня удивила скорость, с которой вокруг меня все стало преображаться. Наступил момент, когда занавески окрасились кроваво-красным светом, и силуэт Бруммера на их фоне превратился в жирную ссутулившуюся обезьяну. Золотистые отблески солнца играли на потолке палаты, проникали сквозь щели между шторами.

— Вы еще кому-нибудь об этом рассказывали?

— Нет, господин Бруммер.

Над дверью палаты висело распятие. Он посмотрел на него. Затем направился к окну и раздвинул шторы. Яркий солнечный свет ослепил его. Бруммер раскрыл окно и выглянул в больничный сад. Там было тихо и сыро.

Меня обдало холодным воздухом. Запахло сырой травой. Запела какая-то птичка. Бруммер, прислушиваясь к ее пению, сосредоточенно и долго качал головой.

Дверь отворилась. Вошла симпатичная ночная сестра и серьезно сказала:

— Бог ее простил.

— Она умерла? — резко спросил Бруммер.

— Она будет жить, — ответила сестра и улыбнулась. — Переливание крови помогло. Пульс восстановился. Мы делаем ей только инъекции строфантина.

Прошло секунды три.

— Нет, — сказал Бруммер, разрываясь между страхом и надеждой.

— Это правда!

— Этого не может быть… — Он все еще был во власти страха.

— Это правда, — повторила она. — Меня прислал к вам доктор Шустер. Он не сделал бы этого, если бы не был вполне уверен.