— Я уже нашла вазу. — Она пошла назад к двери и резко сказала: — Господин доктор настоятельно потребовал запретить всяческие визиты к фрау Бруммер. Кроме того, он запретил ей говорить. Это очень вредно для нее. — Дверь за ней громко захлопнулась.

Нина Бруммер, запинаясь, произнесла:

— Меня… все… ненавидят… — Из ее перекошенного рта стекала слюна.

В это я поверил сразу. Естественно, здесь ее никто не любил — богатую, избалованную бездельницу, грешницу, которая хотела покончить с собой.

Действительно, здесь ее никто не мог любить.

— …Не могу… никому… доверять. — Голова ее склонилась на плечо. Она громко дышала, она хотела жить.

Газ… Газ, все еще пахло газом…

Я не мог больше выдержать вида этих закатившихся глаз. Я казался себе человеком, подслушивающим сны чужой женщины, ее бред от наркоза.

Я посмотрел на столик у ее кровати. На нем стоял белый телефон. Рядом лежали кое-какие украшения: кольцо, большой, широкий золотой браслет, крошечные часики с блестящими камешками.

— …Никто не должен… знать… в том числе… и Мила… — Ее правая рука скользнула под одеяло и вытащила письмо. Я не шелохнулся. — Возьмите… его…

В больших молочно отсвечивающих глазах отражалось жуткое самопожертвование. — Прошу вас… — Рука, держащая письмо, была протянута в мою сторону.

«Эта женщина не в себе, — подумал я. — Она не в себе, она явно не в себе».

Я взял письмо и прочитал адрес на конверте:

Господину Тони Ворму

Дюссельдорф

Штрессеманштрассе, 31А

Буквы были большие и корявые. Они выглядели на конверте как сложные кружева. Казалось, что их написал выживший из ума, находящийся в горячке человек.

Я положил письмо на одеяло, в небольшое углубление на груди Нины, и покачал головой.

— Он… должен… получить письмо… — Она попыталась приподняться, но бессильно упала на подушку.

Она не понимала, что делает. Она полностью раскрывалась передо мной, рискуя своим браком, своим будущим. Она рисковала всем, находясь под влиянием кардиозола, веритола, ослабевшая и потерявшая много крови. Эта женщина была явно не в себе.

— …Я сделаю… все… что вы… захотите…

Я не мог больше слышать этот скрипучий голос. Я не хотел его слышать. Я покачал головой и показал на телефон. Я не мог говорить — я опять почувствовал запах газа, и тошнота подступила к самому горлу.

— У него… нет… телефона…

Я уже не помню, когда я полюбил Нину Бруммер. Но совершенно точно, что не в то утро. Нельзя влюбиться в незнакомую женщину, одной ногой стоящую в могиле. Это просто невозможно. Но каким-то совершенно непонятным образом Нина Бруммер не была для меня чужой: я знал ее — по-своему — в течение нескольких лет, долгих лет. Мне было знакомо ее лицо, ее кожа, глаза, волосы. Ибо это была кожа Маргит, это были волосы Маргит, это были глаза Маргит. Я реалист, и любая разновидность метафизики мне совершенно чужда. Но мне кажется, что для любящих смерти не существует. Я продолжал любить Маргит, когда убивал ее. Наоборот, я убивал ее потому, что так сильно ее любил. Я не мог смириться с тем, что она меня обманула с другим. А теперь я стоял перед женщиной, которая совершенно необъяснимо была похожа на мою Маргит. В ее лице Маргит ожила вновь. И моя любовь к ней также могла найти продолжение. Может быть, этим и объясняется то, что я сделал: я взял это письмо.

— Ну ладно, — сказал я.