|
— Луи Бонапарт успешно наступает, а мы теряем свои позиции, или, лучше сказать, в его руках пока еще все, у нас же до сих пор — ничего. Нам с Шарамолем пришлось расстаться с полковником Форестье. Я сомневаюсь в успехе его начинания. Луи Бонапарт делает все, чтобы уничтожить наше влияние. Нам нужно выйти из мрака. Нужно дать знать о нашем присутствии. Нужно раздуть этот начинающийся пожар, искру которого мы видели на бульваре Тампль. Нужно издать прокламацию, пусть кто угодно напечатает ее и кто угодно расклеит, ню это необходимо! И немедленно! Что-нибудь краткое, резкое и энергичное. Не нужно фраз! Десяток строк, призыв к оружию! Мы — это закон: бывают дни, когда закон должен призвать к восстанию. Закон, объявляющий изменника вне закона, — это великое и страшное дело. Совершим его.
Меня прервали крики: «Верно, верно, прокламацию!» — «Диктуйте! Диктуйте!» — Диктуйте, — сказал мне Боден, — я буду писать. Я продиктовал: «К народу Луи-Наполеон Бонапарт — изменник. Он нарушил конституцию. Он клятвопреступник. Он — вне закона». Со всех сторон раздались крики: — Правильно! Объявите его вне закона! Продолжайте! Я стал диктовать дальше. Боден писал: «Депутаты-республиканцы напоминают народу и армии статью шестьдесят восьмую…» Меня перебили: — Приведите ее полностью. — Нет, — возразил я, — это будет слишком длинно. Нужно что-то такое, что можно было бы напечатать на открытке, приклеить облаткой и прочитать в одну минуту. Я приведу статью сто десятую, она короткая и содержит призыв к оружию. Я продолжал: «Депутаты-республиканцы напоминают народу и армии статью шестьдесят восьмую и статью сто десятую, которая гласит: «Учредительное собрание доверяет охрану настоящей конституции и прав, освященных ею, патриотам-французам». Народ, отныне и навсегда пользующийся правом всеобщего голосования, не нуждается ни в каком монархе, который возвратил бы ему это право, и сумеет покарать мятежника. Пусть народ исполнит свой долг. Народ возглавляют депутаты-республиканцы. Да здравствует республика! К оружию!» Раздались рукоплескания. — Подпишем все, — сказал Пеллетье. — Нужно поскорее найти типографию, — прибавил Шельшер, — и сейчас же расклеить прокламацию. — До наступления темноты, теперь дни короткие, — добавил Жуаньо. — Сейчас же, сейчас же, несколько копий! — раздались голоса. Боден, молчаливый и проворный, успел уже снять две копии с прокламации. Один молодой человек, редактор провинциальной республиканской газеты, выступил из толпы и сказал, что если ему сейчас же дадут текст, через два часа прокламация будет расклеена на всех парижских улицах. Я спросил его: — Как ваша фамилия? Он ответил: — Мильер. Мильер! Вот при каких обстоятельствах это имя впервые появилось в мрачные дни нашей истории. Я как сейчас вижу этого бледного молодого человека, его проницательный и вместе с тем задумчивый взгляд, кроткий и в то же время сумрачный профиль. Его ожидали смерть от руки убийцы и Пантеон; слишком мало известный для того, чтобы покоиться в этом храме, он был достоин того, чтобы умереть на его пороге. Боден показал ему только что снятую копию. Мильер подошел. — Вы меня не знаете, — сказал он, — моя фамилия Мильер, но я вас знаю, вы — Боден. Боден протянул ему руку. Я присутствовал при рукопожатии этих двух призраков. Ксавье Дюррье, один из редакторов «Революции», предложил то же, что и Мильер. |
