Изменить размер шрифта - +

Это не вопрос был. Насчет «Правды» Иванова не спрашивали. Просто давали понять, что раз Иванов читает эту газету, значит, хорошо представляет, какая сейчас обстановка в стране.

— Мы большую войну выиграли, но успокаиваться не след.

Хозяин номера поправил пиджак. Галстук не носил, обходился рубашкой-косовороткой.

— Стране перевооружаться нужно, чтобы прочный мир сохранить. Вы, конечно, так же думаете? — на самом деле хозяин номера и об этом вовсе не спрашивал; заранее знал, что Иванов точно так же думает. — Я вашу литературную критику читал. Ну, не совсем критику, скорее, заметки, некий подход к критике. Но я в курсе, товарищ Иванов, что вы перед писателями готовитесь выступить с докладом по Сталинским лауреатам. Наброски у вас правильные, интересные, подтверждаю. Даже из горкома обещали прийти на доклад товарищи. Многим интересно, как вы оцените, скажем, произведения Ильи Григорьевича Эренбурга. О наших лауреатах народу надо рассказывать подробно. Растолковывать, объяснять. Книгу написать легко, сами знаете, любой книгу напишет, если захочет, но вот правильно донести содержание книги до народа, растолковать ее смысл, направление — тут особый талант нужен, согласитесь. — Хозяин номера как бы все время надеялся на понимание. — Вы, товарищ Иванов, почему не член партии? Мы готовы рассмотреть этот вопрос. Книга выйдет, примут вас в Союз писателей, тут мы и напомним, согласны? Без партии никак. У нас каждая единица на счету. Писатель, он — идеологический боец. Мы сейчас, как на фронте, у нас каждое перо приравнивается к штыку. Страну поднимать нужно, людям помогать, детей ставить на ноги. Правильный взгляд на события нужен, тем более на художественные. Оценки нужны позитивные, не пораженческие.

— Но я доклад о лауреатах еще не написал.

— Напишете еще. («Говна-то!» — снова не к месту вспомнил Иванов слова Полины.) Я видел ваши наброски, так сказать, первичный анализ. Мы ценим умных людей. Бдительных товарищей у нас всегда много, — доверительно пояснил хозяин номера. — А нам умные сейчас нужны, чтобы яркой мыслью, как прожектором, освещали написанное. Бдительность, бдительность и еще раз бдительность. Я внимательно изучил ваши наброски.

— Какие наброски? Где?

— Те самые. В вашей тетради.

— В какой тетради? — не понимал Иванов.

— В общей, немножко истрепанной. Вы ее на почте оставили.

— Так вы ее нашли — мою тетрадь? — Иванов не знал, радоваться ли ему.

— Я же говорю, бдительных товарищей у нас всегда много. Вашу тетрадь, понятно, к нам принесли, мало ли что, правда? — Объясняя так, он наконец вынул из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл, не выпуская из пальцев. Так и есть… Иванов так и думал… Управление МГБ… Удостоверение… Капитан Кузнецов… Спрятал обратно в карман. — Уж извините, что полюбопытствовали, заглянули в вашу тетрадь. Обязаны были заглянуть. По долгу службы.

— Как мне к вам обращаться?

— Можно по имени. Сергей Сергеевич.

«Гражданин Сергеевич». Это Иванов вспомнил, как однажды Полина, Нижняя Тунгуска, мечтающая родить ребенка Полярнику, рассказывала. В детстве игрушек у нее совсем не было, она сама придумала сказочного гражданина Сергеевича, небольших лет, крошечного роста, может, и удостоверение у него было, тоже маленькое, тогда не МГБ, конечно, а НКВД, и жил маленький гражданин Сергеевич под кроваткой. Ну, а потом много чего произошло, даже война с немцем, и Полина выросла, забыла про гражданина Сергеевича, а он, может, и сейчас живет под ее кроваткой.

— Сегодня важно, товарищ Иванов, чтобы нас опять в войну не втянули.

Быстрый переход