|
В бледном сиянии, падавшем от окна, Полина металась по комнате сумеречно, как еще неоткрытая река, белела снежными берегами голых бедер, плеч. Темные соски, бесстыдно открытые. Она натягивала на себя всю эту свою грубую женскую упряжь, нежный бронежилет резинок. «Сволочь!» Голос злобно срывался. «Импотент!» А из комнаты: «Курва! Курва!»
Вот они — стилевые особенности, машинально отметил Иванов.
А Полина уже груди упаковала. Теперь, всхлипывая, натягивала свитер.
— Чем ты ему дверь подперла?
«Импотент!» — шипела, всхлипывала Полина.
Нет, не Полина это шипела, всхлипывала, — это разъяренная, вышедшая из берегов Нижняя Тунгуска шипела, всхлипывала.
— Куда ты одна по ночному городу?
«Курва!»
Нет, не похоже, чтобы так старшего оленя звали. Скорее, это совесть у Полярника, как зубы, резалась.
Полина выскочила в освещенный коридор.
Споткнулась. «Сволочь!» Входная дверь хлопнула.
Иванов неторопливо поднялся, натянул рубашку, штаны. Убрал деревянную щетку, подпиравшую дверь Полярника, вошел. Подумал сумрачно, сейчас получу сапогом по голове, но ничего такого не произошло. Полярник совершенно голый лежал поперек на диване, рука свесилась до пола. Видно, что так и уснул в тягостном крике. Иванов бережно вытянул из-под тяжелого голого тела ватное одеяло, прикрыл Полярника.
В пустом коридоре курила Француженка.
Ей бы святой водой побрызгаться, такая бледная.
Тихонько спросила: «Как он?»
Иванов ответил: «Никак».
18
Конечно, в гостиницу он не опоздал.
Гражданин Сергеевич выложил на стол пакет.
Поводил носом: «Пьете?». Иванов нехотя кивнул.
Книги на столе его не сильно привлекали. Чепуха какая-то.
Отступники, пораженцы… Ну, какими пораженцами могут быть писатели Шорник или Казин?.. Не смешите меня, гражданин Сергеевич… И зачем тут же они выложили мою книгу? Как знак особого доверия или как некий тайный намек, вот, мол, все у нас под присмотром? Он что, сам на себя должен писать донос?
Страниц в рукописи оказалось немного, около тридцати.
Машинопись. Второй экземпляр закладки, но вовсе не слепой.
Никаких подчеркиваний. Как дали казенной машинистке, так и переписала.
Председатель Тройки был молодой, бритый. И голова бритая, и щеки бритые.
Ничем не удивила Иванова первая строчка, но сердце все равно вдруг стукнуло, сбилось с ритма, голову стянуло тугим обручем. Глянув на первую страницу, Иванов мог, не листая рукопись, всю пересказать до самого конца. Даже больше: он знал, что никакого конца у рукописи нет. Не дописана она. На лбу выступила испарина.
Гражданин Сергеевич без всякого сочувствия спросил:
— Чаю?
Кивнул молча.
Из ящика вынул чистую бумагу (каждый лист действительно пронумерован); ручку перьевую с пером «лягушка». Подумав, ручку отправил обратно, вместо нее взял остро отточенный карандаш.
— Пометки на полях оставлять можно?
— Какого рода пометки?
— Для памяти.
Гражданин Сергеевич кивнул.
Сейчас чай принесут. Может, попросить водки?
Нет, не дадут. Точно не дадут водки. Даже за мой счет.
Подумал, а вдруг принесет чай какая-нибудь дальняя знакомая, мало ли где люди пересекаются? Потихоньку поползут слухи. «Будь начеку. В такие дни подслушивают стены». Что он скажет Полине, или Филиппычу, или тому же майору Воропаеву, или настырной татарке тете Азе, если они узнают о его прогулках в гостиницу? «Недалеко от болтовни до сплетни и измены!» Бдительных людей много.
Но у гражданина Сергеевича все было продумано. |