— Вену — в Иваново! Пусть помнят простого советского солдата.

— А Мюнхен — в поселок городского типа Нюськино! — крикнул кто-то из зала. — Помните Нюську? Страшней ее в мире нет!

23

И снова Иванов вспомнил Тайгу.

Как всегда, сидел в железнодорожном ресторане.

Дышит теплом печь — старинная, в изразцах. Сто граммов пропустил, может, даже двести. Конверт (третий за три месяца) брошен в почтовый ящик. Книга выйдет, думал туманно, точно получу Сталинскую премию. За предвиденье. Такую книгу нельзя не заметить. С легким сердцем следил за снежинками за окном, как они медленно падают на бронзовую шинель вождя. Ныло немного сердце. Может, от нетерпения. Первой степени премию получу. Знал, с фронтона вокзала на пустынный перрон смотрят, как всегда, Ленин и Сталин, Маркс и Энгельс. Неусыпное у них дело. А за путями с кирпичной стены вагонного депо, где когда-то работал Сергей Миронович Киров, — смотрит, как из-за новогодней кисеи, большой написанный маслом портрет, на котором вождь задумчиво улыбается в густые усы.

Пространство вождя.

Вот правильное определение.

Весь наш мир — пространство вождя.

Будущее куется в его огромном пространстве.

Уходящие и приходящие поезда салютуют вождю уважительными гудками. Красные, зеленые, белые маневровые огни грозно светятся сквозь плотный, громоздящийся в морозном воздухе пар — дыхание паровоза.

— Переименовать, к лешему! — крикнул с места скотник бывший Мертвищев и шумно поддернул сопли, выступившие от надышанного тепла. — Но с некоторой осторожностью, — добавил он, — а то я от прошлого раза еще не отошел. Мы быка Громобоя переименовали в Дружка, а он в свое удовольствие запорол сменного бригадира. Тут надо без спешки, а то тень на весь скот бросим. Для начала Вену переименуем, тут я — за. А то, как ни возьмешь газету, везде план Маршала. Да что такое? Кто Европу освободил? Мы! Ты, Европа, нас не пугай! Ты, Европа, не смотри на нас быком Громобоем, мы из тебя доброго Дружка сделаем! — Даже вскочил с места. — Прямо сейчас переименуем, чтобы опомниться не успели! Уснут они сегодня в своих нищих Венах да Мюнхенах, а проснутся завтра в светлом Иванове да в поселке городского типа Нюськино. Все на месте, никто ничего не спер, сами видите, все на месте. И названия полны свету и красок!

— А как все-таки с поставками в область? — пытался в правильное русло направить разговор председатель Тройки. — Помню, раньше приезжал я в Жулябино, так там и гуси водились, и некоторые овцы блеяли. А теперь, оказывается, даже сменного бригадира бык Дружок запорол.

— Все это в прошлом, товарищ!

— А как же будущее?

Это он зря сказал.

— Мы, товарищ председатель Тройки, — строго, даже сурово опять поднялся с места председатель сельхозячейки Яблоков и обвел взглядом насторожившийся зал, — мы, товарищ председатель Тройки, всякое прошлое тянуть в будущее не станем. Отблеялись ваши гуси! Не потащим гогочущие огрызки прошлого в чудесный дворец творческого труда.

И сам спросил:

— Хотите знать, как тут все через двадцать лет будет?

— Если вы о сталинском плане, то давайте, — не смел возразить Председатель.

— Думаете, нам рабсилы не хватит? — сразу отмел сомнения Яблоков. — Неправильно думаете. Лагерей перевоспитания никто не отменял. Вредителей надолго хватит. Не хотели честно трудиться в городах на всяких там производствах и в конторах, писать правильные книги и ковать всякое нужное дело, — пожалуйте на перевоспитание, потрудитесь на полях социализма в селе Радостном.