|
Да, я скорблю и сокрушаюсь об этой ночи, когда герцог Гримальд, едва умерший и телом еще не ушедший, хотя и усопший, больше не пребывал как отец между сестрою и братом. Ибо по злому наущению сатаны и к омерзительной его радости, каковую они обманчиво приняли за свою собственную, в ту же самую ночь брат спознался с сестрою как муж с женою, и спальня их, наверху, в донжоне, вокруг которого кружили совы, вместила столько нежности, скверны, ярости, крови и бесчестия, что от жалости, стыда и печали сердце мое разрывается и я почти не в силах вести рассказ. Они оба лежали нагие под одеялами из мягкого собольего меха, в тусклом свете лампады и в благоухании амбры, обильно разбрызганной по их кроватям, каковые, по скромному обычаю, стояли поодаль одна от другой, а между ними, свернувшись калачиком, дремал Ханегиф, добрый их пес. Дети, однако, не могли уснуть и лежали с открытыми глазами или же изредка насильст-венно опускали веки. Как обстояло дело с барышней, не знаю, но Вилигис, взволнованный смер-тью отца и собственной долей, стонал и терзался под стрекалом сатаны, так что наконец не вы-держал, выскользнул из постели, босиком обошел Ханегифа, тихонько приподнял одеяло Си-биллы и лег, богопротивный, к сестре, осыпая ее тысячами нечестивейших поцелуев. Она говорила шутя, не на шутку задыхающимся голосом: – Что я вижу, господин герцог, какую высокую честь оказали вы мне своим нечаянным по-сещением! Чему я обязана столь приятной возможностью ощущать телом ваше милое тело? Я бы-ла бы рада и счастлива, если бы только совы не кричали так жалобно возле башни. – Они всегда кричат. – Но не так жалобно. Наверно, это потому, что вы не даете покоя своим рукам и столь стран-но со мною боретесь. Что означает, брат мой, сия борьба? Вот уже твое сладостное плечо у меня на губах. Почему бы нет? Мне это приятно. Только не старайся разнять мои колени, которые все-непременно должны быть сомкнуты. Внезапно пес Ханигиф сел на задние лапы и жалобно заскулил, задравши морду к балкам потолка, точь-в-точь как если бы выл на луну, – протяжно, раздирая душу и сердце. – Замолчи, Ханегиф! – воскликнул Вилигис. – Он разбудит людей! Замолчи и ложись, чудо-вище! О бестия дьявольская, если ты не угомонишься, я заставлю тебя замолчать! Но Ханегиф, обычно такой послушный, продолжал выть. Тогда юный герцог, опрометью вскочив с постели, в неистовом бешенстве схватился за свой охотничий нож, перерезал собаке горло, так что она с хрипом издохла, швырнул нож на труп, орошавший кровью песок на полу, и хмельной воротился к месту сугубого срама. О горе, славный, добрый пес! По-моему, то было наихудшее из всего, что случилось в ту ночь, и я скорей уж простил бы другое, сколь оно ни богомерзко. Но, видно, тут сошлось одно к одному, и нельзя порицать что-то больше и что-то меньше, когда пред тобою единый клубок люб-ви, убийства и похоти, такой черный клубок, что упаси всевышний и сжалься над ними. Я, во всяком случае, исполнен жалости. Сибилла прошептала: – Что ты сделал? Я не глядела, я закуталась с головой в одеяло. Стало так тихо вдруг, и ты немного влажен. Он говорил, запыхавшись: – Ничего, Анаклет, мой телохранитель и паж, верен мне и любит меня. Он поутру наведет порядок, похоронит собаку и заметет следы. С нас никто не вправе спрашивать. С того часа, как умер Гримальд, – никто, о сестра-герцогиня, мой милый двойник, моя возлюбленная! – Опомнись, – лепетала она, – он только сегодня умер, он лежит внизу, окоченелый и обря-женный. Оставь меня, ночь принадлежит смерти! – Из смерти, – говорил он заплетающимся языком, – мы родились и есми ее дети. Во имя ее, о милая невеста моя, отдайся твоему брату во смерти и одари его тем, чего как желанной цели ал-чет Любовь. Затем они бормотали слова, которые уже нельзя было понять, да и не следует понимать: – Nen frais pas. |
