А Луций сказал:

— Не хочу с тобой спорить, но…

— Оставим все «но», мой Луций… Вон там, в углу, мои дорожные вещи, поищи в сумке письменные принадлежности и все, что надо…

Плотий несколько раз покачал головой.

— Хорошо, будь по-твоему, раз уж никакого сладу с тобой нет.

При такой их сговорчивости не очень-то было уместно или приятно сознаваться в телесной немощи; но, судя по всему, подступал озноб.

— Принесите мне еще только второе покрывало…

И без того насупленному лицу Плотия вновь набежавшая озабоченность придала еще более насупленное выражение.

— Ну вот, ты переоцениваешь свои силы.

— Второе покрывало… Только и всего…

— Я велю принести, — сказал Луций.

Но не успел Луций кликнуть слуг и отдать им приказание, как раб с покрывалом в руках был уже тут как тут, непроницаемо суров лицом, не исполин, а обыкновенный прислужник, бережно и в то же время проворно разостлавший второе покрывало, причем не забывший положить поверх него листик лавра, освященный прикосновением Августа, и все это произошло так молниеносно, более того, было так явно заранее отработано, что само собой напрашивалось сомнение, была ли и впрямь такая уж настоятельная нужда в покрывале — может быть, это был просто удобный повод вернуть раба? Или, напротив, удобный повод для раба снова проникнуть в комнату? Надо непременно выяснить.

— Разве ты только что не был здесь?

— Мне приказано больше не оставлять тебя.

Отрок Лисаний соскользнул со стола и подошел совсем близко — видать, не хотел, чтобы раб снова его оттер. «Без всякого приказа я оставался с тобой, без всякого приказа и останусь».

То, что говорил отрок, не заслуживало внимания, было почти как некий забытый, лишь с трудом вспоминаемый язык, в то время как слова другого, несмотря на неприступную суровость тона, странным образом внушали доверие. «Почему ты не пришел раньше?» — «То было время твоего служения; теперь настал мой черед служить тебе».

Встревоженный Плотий потрогал его ноги под покрывалом.

— Мой Вергилий! Они как лед!

— Мне теперь очень хорошо, Плотий…

— Хоть бы это было так, — сказал Луций, тем временем разложивший на столе письменные принадлежности. — Вот тут все, о чем ты просил.

— Дай мне лист.

Луций изумился:

— Что? Уж не хочешь ли ты писать сам?

— Я хочу увидеть пергамент… дай мне его…

— Не волнуйся, Вергилий. Вот тебе лист. — И Луций, открыв кожаную папку, взял из ровно и аккуратно сложенной стопы верхние листы и протянул ему.

О, то был хороший пергамент, в нем была та прохладная, чуть шершавая гладкость, какую любит перо, и так отрадно было провести по нему вялым кончиком пальца, будто собираясь приняться за письмо. А поднять его на свет — в матовом, цвета слоновой кости свечении проступает причудливый сетчатый узор. О, первое прикосновение пера к чистому белому листу, первая черта на пути к творению, первое слово у порога к бессмертию!

Как тяжко с ним расставаться, отдавать назад…

— Хороший пергамент, Луций…

«Бело и гладко и нежно тело мое, — тихо-тихо пожаловалась, будто выдохнула, Плотия, — но его не хотел ты коснуться».