Когда настал час прощания, только Гийом с сыновьями, Валантен и молодой лакей, недавно нанятый на работу, — эти двое несли легкий багаж — вышли проводить отъезжающих до тяжело груженной почтовой кареты. Потантен, госпожа Белек и Лизетта укрылись в кухне и решили там дожидаться отъезда, в вероятность которого уже никто не верил. Обе женщины молились, в тишине перебирая четки. Что касается Потантена, то он сидел у камина, задумчиво помешивал угли и прислушивался к шуму во дворе. Он боялся, что в любую минуту могут раздаться крики или еще что-нибудь, из-за чего нежеланную гостью придется снова оставить в доме.

— Пока она не уедет, я не поверю! — время от времени бормотал Потантен.

Но ничего непредвиденного не происходило. У крыльца Лорна, которая не осмелилась обнять Артура, взяла его за руку и внимательно посмотрела в его мрачные глаза.

— Ты меня больше не любишь, не так ли?

— Станьте опять такой, какой вы были, и я полюблю вас снова! С вашей стороны было ошибкой приезжать сюда, где для вас нет места. Но я искренне желаю вам счастья, потому что вы, наконец, это поняли.

— Посмотрим, что принесет нам будущее!

Гийом и Адам церемонно поклонились ей, и молодая женщина села в глубине кареты рядом с Китти, а Джереми Брент устроился впереди.

— Все сели? — крикнул кучер. — Тогда вперед!

Он отпустил тормоз, щелкнул кнутом. И карета, вздрогнув, тронулась с места под скрежет рессор и перезвон упряжи. Потантен, услышавший эти звуки, поспешил выйти из дома.

— Наконец-то! Она уезжает! Хвала Господу!

В ту секунду налетел сильный порыв ветра, от которого затрещали сухие ветки. Он как будто прогонял карету, словно сама природа стремилась изгнать из поместья ту, которая пришлась не ко двору. У ворот конюшни, скрестив руки на груди, стоял Дагэ в окружении своих работников. Они тоже наблюдали за отъездом. Никто из них не сделал ни шагу, чтобы помочь грузить багаж. Для этих простых и грубых людей заявление Лорны в жандармерию было самым страшным преступлением, которое может совершить человек. Они бы поняли выстрел в лицо или даже атаку с ножом в руке, но донос наводил на них ужас.

Когда почтовая карета скрылась за поворотом, Гийом и его сыновья вернулись в дом. Отец положил руку на плечо каждому из сыновей, счастливый от того, что они рядом, что их объединяют очень крепкие узы, чего он не чувствовал последние месяцы. Атмосфера в доме мгновенно изменилась к лучшему.

— Отец! — вдруг обратился к нему Артур. — Как вы думаете, сможет ли Элизабет теперь вернуться сюда жить?

— Препятствий больше нет, но решать будет она. Завтра мы ее навестим и сообщим хорошую новость.

Тем временем Клеманс в кухне убрала четки в карман своего фартука и собралась приготовить горячий сидр.

— После такой ночи и такого дня нам всем это необходимо. Потантен, ступайте же и скажите господину Гийому и мальчикам, что они доставят нам удовольствие, если зайдут чокнуться с нами!

Когда кухарка подходила к огню, от которого отошел старый мажордом, длинный язык пламени, такой белый, что он казался ярче остальных, поднялся от поленьев и торжествующе устремился вверх, словно флаг. Пламя горело не меньше минуты, ясное, радостное, а потом тихо опустилось, издав подобие вздоха.

Госпожа Белек перекрестилась, посмотрела на Потантена, который тоже заметил это явление. Они обменялись улыбками.

— Полагаю, — прошептал старик, — что теперь наши ночи станут намного спокойнее. Душа, живущая под этой крышей, только что сказала нам, что довольна.

Пока Клеманс расставляла маленькие фаянсовые чашки в цветочек на длинном прочном дубовом столе, Лизетта поторопилась принести свое вязание из бельевой, где она обычно прятала его на дне одной из корзин.