Едва вошли в избу, Акулина потребовала сипло: Ставь пузырь! Давай горе пропьем! Мое и твое одним махом!

Нету пузыря! И купить не на что! — подал голос

Митяй.

Да? А на кой хрен ты нужен здесь без пузыря? По другим делам ты не по адресу! Слышь? Вот если б с самогонкой, живи сколь хошь, а без нее не нужен! Нече околачиваться.

Может, дашь заночевать? Уже в город нынче не попасть, а завтра утром уйду на поезд. Уеду из деревни насовсем.

Куда поедешь, к кому? Горемыки нигде не нужны: хочь мужики иль бабы. Это точно знаю. Ночуй! Куда ж деваться тебе, родимый? Когда пожрать захочешь, вон там чугун с картохой стоит на печке. Нынче свиньям варила. Оттуда и возьми. Другого ничего нет! Не обессудь. Как помер мой мужик, ничего в доме не осталось. Понял иль нет?

Понял! — согласился Митька, зная по себе, что спорить с пьяной бесполезно.

Он помнил мужа Акулины, веселого, добродушного Данилу. Одна была у него беда: не было в семье детей. Но, несмотря на это с женою жили дружно, никогда не ругались. Данила не заглядывался на других баб.

«Вот же нашел человек жену по себе. Ну и что с того, что одноглазая? Зато мужика не паскудила ни перед кем!» — думал Митька, засыпая на лежанке стылой печки.

Акулина легла на койке в единственной комнатухе. Она долго ворочалась, вставала, искала бутылку самогонки, какую, ну точно помнила, спрятала еще вчера вечером. А вот куда? Наконец нашла! Приложилась, блаженно вздыхая, зачмокала прямо из горла и, казалось, уснула.

Митька долго думал, куда ему податься? И решил попроситься на работу куда-нибудь в сторожа, потому что им дают жилье. А без угла, без крыши над головой человеку жить невозможно. Засыпая, он уговаривал себя, что покуда молод, может устроить свою жизнь заново.

Он видел себя во сне в теплом тулупе, в валенках и шапке, с двустволкой на плече. Он охраняет самый большой во всем городе магазин. Рядом с ним две огромные овчарки, смотрят на Митяя, не мигая, готовые по первому слову разорвать кого угодно.

«Эх! Раньше б вы мне пригодились! В деревне! Уж там я вас науськал бы на всех: на председателя и участкового, На Соньку и тещу, и на эту дуру, что так и не признала отцом… А еще на Акулину, какая всего-то на ночь у себя оставила!» — видит, как открыла пасть овчарка и заблажила бабьим голосом: «Данила!».

Митька в ужасе подскочил, а голос не стихает:

Данила! — видит Акулину посреди комнаты. Растрепанная, в ночной рубашке, пьяная до омерзения, с безумно выпученными глазами она орала словно на погосте и звала: — Данила!

Митька попытался уложить, успокоить бабу. Стыдил, уговаривал, материл, но через несколько минут снова услышал жуткое, срывающееся на вой:

Данила-а-а!

Твою мать! — не выдержал мужик и, кляня все на свете, наскоро оделся, схватил чемоданы и выскочил из хаты под истошный вой.

Данила-а-а!

Уж лучше средь бродячих псов ночевать, чем с этой лярвой под одной крышей! Она любого в могилу загонит, — бежал человек из деревни без оглядки через ночь…

Утром, придя в город, решил поесть в столовой. И долго хвалил собственную сообразительность, что не отдал деньги, заработанные в зоне, домашним. Не истратил их попусту на подарки и гостинцы. Все до копейки сберег. «Ни на кого не потратился», — улыбался сам себе.

«Если б достал, в жопу себя расцеловал бы за смекалку!» — гладил собственную голову и грудь.

Он оставил чемоданы возле столика и пошел за чаем. Уж так захотелось ему после дурной ночи успокоить душу.

Митька взял чай, бутерброд с сыром, повернулся к столику за каким завтракал и… выронил все, что держал.