Любка! Кончай заводить! Не то и ты блевать станешь, коль припутаю! — пригрозил Дылда и, сунув бабе бутылку вина за пазуху, указал глазами на лачугу. Бомжиха послушно юркнула в хижину, ждала затаившись. Ей очень хотелось выпить, но не решалась открыть бутылку без хозяина. Ждала, глотая слюни.

О Прошке по свалке ходили разные слухи среди бомжей. Одни откровенно ему завидовали, что сумел, несмотря ни на что, сберечь в себе мужичье и умел за ночь порадовать не одну как другие, а две-три бабенки. Да еще в городе имел любовниц, пожалуй, больше десятка. Ни одну не забывал, не оставляя надолго без внимания.

Вот, мать твою, везет же козлу! Уже Любку заклеил! Я только к ней хотел примериться, этот увел. Меня баба с дома вышибла за то, что я слабоват по мужичьей части. Вот и говорил ей, мол, сколько ж надо тебе в твои годы? А она в ответ: «Чем чаще, тем лучше! А ты вовсе импотентом стал! Ну, кой прок от тебя? Не зарабатываешь и как мужик говно. Если б ты хоть в постели был человеком, все остальное простила б и жила с тобой».

Выходит, нынче только Прошки нужны бабью! Что им ум, интеллигентность, образование! Даже на внешность уже не смотрят. Вот и наши бомжихи такие же! — скрипели завистники.

Тебя просто выставила, а я свою на горячем застал. С хахалем! Сам ушел, понял: чужою стала. И тоже такой как Прошка к моей подвалил. Не мужик, а трехстворчатый шкаф с антресолями. Я как увидел, добровольно с дома слинял.

Везет Прошкам! — завидовали мужики и оглядывались на бомжих, роящихся вокруг Дылды.

Своей очереди ждать станут, — хмыкнул кто-то.

Как мухи к говну липнут!

Да будет вам зудеть! Бабы истинных мужиков нутром чуют! — обрывал их Павел, посмеиваясь.

Прошка уходил в свою фатеру. Оттуда до полуночи слышался смех, тихие восторги, ласковый шепот. К утру все стихало. А с первыми лучами солнца хозяин лачуги уходил в город, забывая гостей в хижине.

Вот и сегодня Прошка пришел на биржу. Раньше него лишь двое мужиков здесь появились. Да и то потому, что живут в городе с семьями. Им до биржи рукой подать, лишь улицу перейти. Дылде сюда со свалки почти час добираться. Вот и опередили. С ними уже торгуются бабы:

Да побойся ты Бога! У меня в ванной всего восемь квадратов плиткой выложить надо, а ты столько заломил!

Дешевле только бомжи сделают! Но как? Это уж твое дело! Я — мастер! Халтурить не умею. Цену своей работе знаю!

Нет! Ну это уж слишком! — отходит баба к Прошке и спрашивает робко: — Плитку в ванной положить сумеете?

Конечно!

А сколько возьмете?

Договоримся! Шкуру снимать не стану, — пообещал тихо и пошел следом.

В эту ночь Прошка не вернулся на свалку. Работал допоздна. На время не оглядывался. Лишь в третьем часу ночи сел перекурить. Хозяйка вошла в ванную и ахнула. Как красиво и чисто работал человек. Ванную комнату не узнать. В ней всего половину стены выложить осталось. Как быстро! Думала, на неделю в грязи застрянет, а тут того и гляди закончит работу.

Поели б! Ведь трудно без отдыха! — позвала на

кухню.

Прошка быстро справился с запоздалым ужином и к утру закончил работу.

Хозяйка! Все готово! — разбудил бабу. Та, отсчитав деньги, поблагодарила мужика.

Дылда не пошел сегодня на биржу. Устал за ночь. Пройдя три квартала, свернул в знакомый двор, увитый плющом. Здесь даже стены дома не просматривались из-за густых зарослей сирени. И только Прошка мог пройти с закрытыми глазами в старую скрипучую дверь.

Он никогда не стучал в нее. Здесь его всегда ждала мать.

Сынок! Как хорошо, что пришел! — отложила вязание, подошла к Прошке.

Возьми деньги! — отдал весь заработок.

А себе оставил? — глянула поверх очков.

Конечно, — кивнул головой и, оглядев крохотную комнатушку, так и не приглядел, где сможет отдохнуть.