В тот месяц все только и говорили: негодяйка сожгла своего мужа, который был еще хуже, чем она, он бессчетное количество раз изменял ей, хотя она и была вполне нормальной и могла исполнять супружеский долг. Чего только не толковали по поводу этой истории. Кем была его любовница, никто, понятное дело, не знал, но о ней только и говорили по всей Старой Гаване. Моя мать четко определила ее как дешевую шлюху, разрушителя семейного очага, наемную преступницу, потому что для моей матери истинным творцом преступления была именно эта потаскушка; и тут ее прямо-таки прорывало: могу руку дать на отсечение, что на этом все не кончится, нет сомнений, не все здесь так просто, дело явно нечистое, наверняка замешаны деньги. Мой отец сидел тихо, ни слова, ни вздоха не доносилось из его угла – состояние ему совсем несвойственное. Наверно, и у него не все чисто, наверняка он тоже был охоч до юбок, подумала я, заметив, как затряслись его руки и выронили отвертку, когда мать не долго думая изрекла, обращаясь к нему:

– Будь добр, берегись, потому что если я застану тебя с кем-нибудь, то не просто зажарю тебя, словно свинью, как это сделали испанцы с индейцем Атуэем, а сначала топором изрублю на кусочки, потом пропущу через мясорубку, взболтаю в миксере и в конце процежу через ситечко для кофе. В перемолотый фарш превратятся твои останки. Лужа из мужа – вот чем ты станешь.

Несколько месяцев в доме исчезали режущие и колющие предметы: ножи, вилки, ножницы, колуны для льда, шпильки для волос, бритвенные лезвия, не говоря уже о спичках и горючих жидкостях. Мать издевалась над отцом, всякий раз когда не находила что-нибудь из предполагаемых, с точки зрения отца, грозных орудий. В большинстве случаев она обращалась ко мне:

– У кого свербит, тот и чешется, когда-нибудь случится такое дело, но пока я не узнаю… В общем, это не духи, которые испаряются, и не мыло, которое смыливается, – утверждала она, указывая вязальной спицей на пах отца. – Пусть только другая попробует воспользоваться этой штукой. Она в безопасности, пока я не обнаружу хоть малейшую примету. Но в тот день, когда он вернется в рубашке, заляпанной губной помадой, или прыщик там какой-нибудь вскочит, я мигом его отрублю. И ничто его не спасет, и пускай потом злые языки треплются, что во всем виноват китайский доктор.

Я плохо спала – боялась, что все раскроется. А едва я проваливалась в сон, как в ночном кошмаре ко мне являлся усатый человек, объятый пламенем, и отчаянно кричал, умоляя потушить себя. И в тот момент, когда я вот-вот была готова вылить на него ведро воды, я просыпалась. К счастью, Мина, моя школьная приятельница, держала язык за зубами, причем достаточно долго; она боялась, что ее обвинят в соучастии, по крайней мере, так думала я. Однако года через три она проговорилась, но, слава богу, срок прошел немалый, и все позабыли о том происшествии. А тогда моя совесть пылала огнем, чувство вины разъедало меня изнутри, как дым костра разъедает глаза. Я потеряла аппетит, молчала целыми днями, созерцая царапины на коленках, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Я перестала общаться с друзьями, в школу приходила, когда звучал уже последний звонок на урок, и исчезала из класса, ни с кем не прощаясь. На переменах закрывалась в туалете или пряталась на крыше и дымила как паровоз. Не знаю отчего, но с моим телом стали происходить какие-то непонятные вещи: у меня на глазах оно претерпевало странные физические изменения.