|
У одних туфель стали приставать к асфальту набойки на каблуке, сделанные из шинной резины, и народ терял обувь, а одна сеньора даже потеряла жизнь: пытаясь выдернуть туфлю из размягченного асфальта, она попала под автобус, который размозжил ей череп. У других ломались скрепки от школьных тетрадей (гвоздей же не хватало), они выскакивали, словно пробка из бутылки, и запросто можно было остаться без глаза, едва сделав шаг. В довершение – и это было хуже всего – нам показывали натертые ноги: материал ремешков был отвратительным, он нагревался во время ходьбы, прилипал к ноге, нога потела, а когда обувь снимали, то сдирали при этом и кожу. Под занавес появилась моя мать, багровая от гнева, словно накидка святой Флоры в церкви Ла-Мерсед. Она только что увидела кусочки своего покрывала (похоже на название какой-то книги стихов) на грязных ногах толстозадой негритянки, с которой она работала. Прежде чем спросить, где та приобрела такую необычную обувь, моя мать наклонилась и тщательно исследовала ткань, ее толщину и бархатистость. И только потом стала выяснять, кто продает такую изысканную продукцию, а когда получила имя и адрес производителя и продавца, то у нее не осталось ни грамма сомнения.
– Ах ты бесстыжая тварь! Так ты изрезала покрывало, чтобы сделать туфли и продать их! Торгашка! Она уже замахнулась, чтобы влепить мне пощечину, но сдержалась, увидев, что Эмма сунула ей под нос двести песо, заработанных на других торговых махинациях, например, продаже флаконов с яблочным шампунем, приготовленным из жидкого мыла, которое превращалось алхимической реакцией с перекисью водорода в цветной шампунь, если в него еще добавить пару капель красного асептика или метиленовой сини. На эти деньги моя мать могла бы купить два таких покрывала, и у нее бы еще сдача осталась. – Как жаль, что такого оттенка красного цвета уже не найти. Какой бесподобный был тот пунцовый цвет! – вздохнула она уже спокойнее. Рэнди учился танцевать степ, подражая Джину Келли в фильме «Поющий под дождем», мы с Эммой все еще дурили народ, занимаясь нормальными (или ненормальными?) торговыми авантюрами. Однажды мы возвращались домой после очередных политических занятий, проводимых у нас в школе. Мы шли по улице Трокадеро в направлении авениды Гальяно. Совсем маленький котенок шмыгнул нам под ноги. Эмма пнула его так, что тот пролетел метра два, но приземлился все-таки на лапы – удивительно, как кошки живучи. Тут же нам стало стыдно: Эмме – за свою жестокость, а мне – за то, что позволила ей это сделать. Впрочем, Эмма ненавидела животных, особенно кошек. Она сказала, что ей осточертело учиться, жить, все время выпрашивая себе на жизнь, что она уже не выносит никого, кроме меня и своего брата. – Ты никогда не думала уехать отсюда? – вдруг спросила она. – Нет, я отсюда не уеду никогда, я не смогу жить где-то еще, – ответила я убежденней некуда. – А что ты знаешь о жизни где-то еще, ведь ты дальше Гуанабакоа никогда не бывала? – спросила она и тут же добавила: – Ты даже не знаешь никого, кто смог бы тебе рассказать о жизни вдали от этого ада. – Эмма, несмотря на все это, я считаю, что нам нужно жить здесь. Лучше попытаться изменить что-то здесь, чем иметь что-то, нам не принадлежащее. Здесь я знаю: вот это мое солнце, мое небо, мое море. Мои родители живут здесь, друзья. И все это мне дорого. Знаю, что это сентиментально, но я такая, – я выдала эту тираду со всей той верой, на какую только способно человеческое существо. – И что здесь твоего? Что тебе здесь принадлежит? И что за собственническая мания у каждого живущего на этом острове! Я не хочу, чтобы какая-то страна была моей. Я лишь хочу, чтобы моим было то, что заработано мной в поте лица своего. Крылья ее носа стали раздуваться, грудь заходила ходуном, руки потянулись к ушам, пытаясь зажать их. |
