|
Анисия живет в Париже всего пять лет, а ведет себя так, как будто родилась здесь, вернее, как будто никуда не уезжала из Сите, с такой же развязностью, граничащей с издевкой. Она белая с черными волосами, правда, обесцвеченными сейчас «Л'Ореалем», а раньше она это делала перекисью. У нее изогнутые дугой, как у Марлен Дитрих, брови, полные шелушащиеся губы, это оттого, что она пользуется стойкой губной помадой, которая не очень-то полезна для кожи. На шее кокетливо сверкает родинка, и тело у нее ничего, ведь она грудастенькая, но, правда, коротконогая. Продавщица-француженка с явной неохотой обслуживает ее, не понимая ни слова из ее болтовни, хоть та и размахивает руками, тряся перед носом парой туфель из крокодиловой кожи. Едва Анисия расплачивается за покупку, как замечает, что я наблюдаю за ней, такой суматошной, крикливой и скуповатой.
– О, ты здесь? Ну конечно, вспоминаю, ты живешь где-то рядом. Тебя совсем не видно. Как ты? Почему-то больше к нам ни ногой. Мы чем-то тебя обидели? – Мне надоели вечеринки, вы тут ни при чем, я сама виновата: тяжела на подъем. Кроме того, я чертовски занята работой, – вру я, чтобы как-то выкрутиться. – Снова фотографируешь? – допытывается она, сгибая палец, словно нажимая кнопку фотоаппарата, а потом кивает на футляр «кэнона», что висит у меня на шее. – Нет, теперь я визажистка на телевидении, – говорю я, думая, что это ее впечатлит. – Черт побери! Это ж с ума сойти, ты там, наверное, видишься с известными артистами: Аленом Делоном, Денёв, Депардье – со всей это знаменитой братией. Так ведь? – Не обязательно. Я вижу, что ее ждет неподалеку высокий, сутулый, начинающий лысеть мужчина, он приближается к нам, я замечаю, что он простужен – «en avril ne te découvre pas d'un fil»; пожав чрезвычайно любезно мне руку, он здоровается со мной на корявом испанском. Тут же нежно тянет Анисию за рукав голубой блузки, та отталкивает его руку, он снова проявляет свою воспитанность, изображая любовь, извиняется за свою спутницу, у которой вид коренной француженки, разве что припудренного парика не хватает. – Ну, подожди несколько минуточек, совсем немножечко, мое солнышко, – говорит ему Анисия, а потом, обращаясь ко мне: – Я должна идти, пойдем с нами, мы все там же развлекаемся; знаешь, эти французишки всегда на грани того, чтоб перерезать себе вены, а танцы их оживляют. Непременно приходи. А твой Друг, странноватый такой кубинец, апатичный, где он? Кажется, он был умным, так? – спрашивает она про Самуэля, но тут же как от зубов у нее отскакивает: – Но разве по одежде судят, насколько много в голове ума? – Он уехал в Нью-Йорк, – пожала я плечами. – Ай-яй-яй, и ты осталась одна? Ладно, уверена, что вы переписываетесь и изредка ты к нему летаешь или он к тебе. Повезло же ему, нечего сказать, поселиться в Манхэттене – это ж здорово. Правильно сделал, здесь с этим пенисом Ле Пеном все становится наипресквернейшим. Кроме того, со здешними порядками не разбогатеешь, старушка. Они такие скряги, такие жмотяры. Ладно, объявляйся, приходи к нам. Ты же сама понимаешь, что тебе этого хочется. Вдруг она хватает руку своего спутника и кладет ее себе на плечи, заставляя обнять ее, посылает в мою сторону воздушный поцелуй; они разворачиваются и исчезают в направлении площади Бастилии, Я вхожу в ресторанчик «Ла-Фонтен Салли» и занимаю столик у окна, чтобы наслаждаться видом улицы: прохожие, одетые в намозолившие глаз цвета – зеленый, желтый цыплячий, охра, розовый электрик, кирпично-красный, небесно-голубой, бирюзовый. Я заказываю две сосиски по-франкфуртски с жареным картофелем, мне немного не по себе, я чувствую легкое головокружение, ощущаю покалывание в затылке. |
