– Я попытаюсь найти сенатора, – произнёс молодой женский голос, когда Авель назвал своё имя и причину, по которой он хотел бы переговорить с Маккарти.

– Мистер Роузневский? – были первые слова сенатора.

Авель на секунду задумался: нарочно Маккарти коверкает его имя или в том виновата плохая связь?

– И о каких же проблемах чрезвычайной важности вы хотели говорить только со мной и ни с кем другим? – спросил сенатор.

Авель заколебался.

– Ваши секреты останутся при мне, – услышал он голос Маккарти, уловившего его сомнения.

– Хорошо, – Авель сделал секундную паузу, чтобы собраться с мыслями. – Вы, сенатор, зарекомендовали себя непосредственным представителем всех тех, кто хотел бы видеть Восточную Европу свободной от ига коммунизма.

– Да, это так. И мне приятно, что вы оценили это, мистер Роузневский.

На сей раз Авель был уверен, что Маккарти намеренно искажал его фамилию, но воздержался от комментариев.

– Что же касается Восточной Европы, – продолжал сенатор, – то вам нужно понять, что никаких реальных шагов по освобождению вашей порабощённой страны не будет до тех пор, пока мы не избавимся от предателей, засевших в нашем правительстве.

– Именно об этом я и хотел с вами поговорить, сенатор. Вы добились блестящих успехов в разоблачении изменников в нашем собственном правительстве. Но до сегодняшнего дня одно из величайших преступлений коммунистов остаётся скрытым от публики.

– О каком величайшем преступлении вы говорите, мистер Роузневский?! Я столько их раскрыл с тех пор, как оказался в Вашингтоне!

– Я имею в виду насильственную репатриацию американскими властями сотен тысяч перемещённых поляков по окончании войны. Их отправили в Польшу, а затем – в СССР, где они были лишены свободы, а многие – убиты.

Авель ждал ответа, но его не было. Ему показалось, что он услышал щелчок, и он подумал: а не подслушивает ли кто их разговор?

– А теперь послушайте меня, простодушный мистер Роузневский! Вы звоните мне, чтобы сказать, что американцы – доблестные солдаты Соединённых Штатов – отправили тысячи поляков в Россию и никто не слышал об этом ни слова? И вы хотите, чтобы я в это поверил? Даже поляку не надо быть таким глупым! Интересно, кто поверит такой бездоказательной лжи? Вы хотите также, чтобы я поверил в то, что американские солдаты нарушили присягу? Вы этого хотите? Скажите мне, Роузневский, скажите, что случилось с вашим народом? Неужели вы настолько глупы, что не можете распознать коммунистическую пропаганду даже тогда, когда она наотмашь бьёт вас по лицу? Вам нужно отнимать время у перегруженного делами сенатора Соединённых Штатов только потому, что до вас дошли слухи, состряпанные ублюдками из кремлёвской «Правды» специально для того, чтобы вызвать волнения в иммигрантских кругах Америки?

Авель не произнёс ни слова, оглушённый этим всплеском. Сенатор не дошёл ещё и до середины своей тирады, а Авель уже понял, что любые контраргументы будут бесполезны.

– Я уверен, что вы правы, сенатор, извините за отнятое у вас время, – сказал Авель по окончании напыщенной речи. – Об этом я не подумал…

– Что доказывает, какими хитрыми могут быть эти коммунистические сволочи, – произнёс Маккарти уже более спокойно. – Вы не должны спускать с них глаз. Я надеюсь, теперь вы будете начеку.

– Да, конечно, сенатор. Благодарю вас за то, что поговорили со мной лично. До свидания, сенатор.

– До свидания, Роузневский.

Авель услышал, как трубка легла на рычаг, и этот звук показался ему звуком закрываемой двери.

29

Кэтрин постоянно вышучивала седеющие и редеющие волосы Уильяма, и он понял, что стареет.